- С вами хоть на край света, - пошутил Янка. - Когда прикажете сопровождать вас?
- Часа через два. Я вам скажу.
- Договорились, значит, - улыбнулся Янка.
Перед обедом они были уже на опушке стройной березовой рощицы. Солнце ослепляло, вокруг было свежо, просторно. Собирая подснежники, Фаина Михайловна рассказала Янке, как она попала в дивизию и как много пережила в дни отступления. Вспоминала Минск. Там прошла ее молодость, там после окончания медучилища она работала старшей медсестрой в городской больнице.
- Там я оставила и свое сердце! - сказала она.
- Я тоже, - признался Янка. - Только не в самом Минске, а в селе, под Оршей. Мать там живет.
- А жена? - прищурила глаз Фаина Михайловна.
- Я не женат.
В полдень они вернулись с большим букетом цветов. Отдохнув после обеда, Янка изготовил удочки и под вечер пригласил Фаину Михайловну на рыбалку. Та охотно приняла его предложение. До самой полутьмы сидели они на берегу, ни одной рыбки не поймали, зато много интересного и хорошего рассказали друг другу.
С этого дня и началось тяготение Янки к Фаине Михайловне. Сначала он не мог разобраться в своих чувствах. Его влекло к ней, но он не знал почему. Может быть, потому, что Янка уже больше года не встречал женщины, а может, потому, что Фаина Михайловна благосклонно относилась к нему, видела в нем мужественного и бесстрашного воина. Одно было понятно, что она с каждым днем все глубже вростала в его сердце. Янка как-то сразу преображался, когда она заходила в комнату или встречала его во дворе. Даже тогда, когда разговаривал с товарищами, он чутко прислушивался к ее голосу, к ее шагам. Фронтовики замечали это и в его отсутствие, многозначительно улыбаясь, говорили:
- Влип наш пулеметчик...
Вскоре Фаина Михайловна называла Янку уже по имени и того же требовала от него. Вечерами они подолгу просиживали в палисаднике на лавочке, под высоким тополем. Обменялись адресами, обещали писать друг другу письма. Янка теперь знал, что до войны Фаина Михайловна была замужем, что жизнь ее сложилась неудачно: муж пил и безобразничал. Долго она терпела дебоширства, всячески старалась укрепить семью, но силы оставили ее. Она развелась и уехала на работу в Оршу. Детей у них не было, и поэтому рана от разрыва с мужем болела недолго и немучительно.
Как-то Фаина Михайловна спросила:
- А ты пьешь, Васильевич?
- Когда подают - пью, - откровенно признался Янка. - А вообще-то редко, по праздникам только. А что?
- Да так. Водка - это зло большое.
Она положила голову на его плечо, и он крепко поцеловал ее. После этого все вечера они проводили вместе. Как-то в воскресенье, на закате солнца, Фаина Михайловна, сдав дежурство, одела летнее пальто и ушла с Янкой далеко в поле.
Вечер был по-весеннему тихий, теплый. Желтоватый диск луны висел над полями, словно впаянный в темно-голубое небо. Торжественно и хорошо было кругом. Только гул разрывавшихся снарядов доносился с переднего края, нарушая тишину и покой. Янка заметил скирду старой соломы на опушке леса, крепко прижал к себе Фаину Михайловну, сказал:
- Пойдем, посидим у скирды.
- Пойдем, - согласилась она и, помолчав, спросила: - А что ты будешь делать после войны? Опять в совхоз поедешь?
- Обязательно, Фая, - кивнул он головой. - Только бы уцелеть. Я люблю село. Мне и теперь все время снятся луга, пашни, березовые рощи. А ты поехала бы со мной, Фая?
- Поехала бы.
Он быстро и ловко надергал из скирды соломы, примял ее и сел первым. Луна все выше и выше поднималась над полем. Теперь она казалась светлой и чуть голубоватой. Мягкий как пушок, серебристый отсвет заливал землю. Слежавшаяся солома сверкала золотом. Фаина Михайловна присела рядом. Они примолкли. Янку волновали и близость этой женщины, и широта лунного вечера.
Фаина Михайловна прижалась к другу.
- Говори что-нибудь, Янка, - прошептала она.
Он снова обнял ее и поцеловал. Потом осторожно привалил к скирде и нерешительно, дрожащей рукой начал расстегивать на ней пальто. Она не отстраняла его руки. Прижала к своему лицу подстриженную Янкину голову и, согревая его дыханием, зашептала на ухо, словно боялась, чтобы ее не подслушали:
- Тише, Янка, тише, милый...
Через пять дней Янка Корень ушел в свое подразделение.
*
Утро Первого мая принесло много радости гвардии младшему лейтенанту Смугляку. В этот день из госпиталя вернулся политрук Скиба, а часом позже прибыл вновь назначенный командир роты гвардии лейтенант Воронков.
Скибу Михаил Смугляк уже хорошо знал, а вот Воронкова встретил настороженно. Но этот кадровый офицер, сибиряк, любознательный и грамотный, сразу же завоевал его симпатии. Войну он начал на границе, сражался за Львов и Киев, потом был тяжело ранен, и на фронт вернулся только осенью, когда наши войска громили врага под Москвой.
Смугляк провел прибывших по переднему краю, познакомил с личным составом роты, с огневыми средствами и с системой обороны. Вернулись они часа через два, измазанные глиной и грязью. Тут, в общей землянке, их уже ждал праздничный обед. Но не успели они сесть за стол, как зазвонил телефон.
