– То княжеские дела! Пускай Святослав с кем хочет, с тем и воюет. Другое худо: греки решают, сколько мы будем князю дани платить. И греки решают, жить или нет варягам в наших домах, на наших харчах! Что ж это такое, братья? Боги войдут во гнев на всю Русь за то, что мы покорились грекам! Смирились, будто бараны! Мы позволяем тем, кто верит в чужого Бога, ездить на нас верхом! Приятно ли то славянским богам?
– Принесём же греков им в жертву! – выкрикнул кто-то. По всей толпе, от одного края до другого, пронёсся гул одобрения.
– Нет, не смейте! – грозно предостерёг кудесник, поняв, что дело зашло слишком далеко, – прокляну того, кто обидит греков, живущих в Киеве! Они зла Руси не приносят – так же, как мы, платят князю дань!
– А Богов не чтут! – послышался пьяный голос.
– Это их дело! Во всех городах и весях по всей Земле живут и работают люди разные. Вы хотите разве, чтоб наших братьев резали в других странах? Не трогайте работяг! Царя учить надо, чтоб перестал он тянуть к нам руки. Его правая рука – Калокир! Он близко, с часу на час прискачет в Киев верхом!
– Так встретим его ножами! – отозвались подголоски. Эта идея была подхвачена общим рёвом. Днища дубовых бочек вовсю трещали, и по рукам ходили ковши. Хмельное рекой лилось в сотни глоток.
Сновид вошёл в жидовский кабак. За столом сидели Дорош, Горюн, Шелудяк и Хорш, все – в кольчугах. Агарь и Хайм стояли в углу.
– Хорошо зажёг, – похвалил Дорош, едва кудесник прикрыл за собою дверь, – пожалуй, заполыхает!
– Я своё дело знаю, – ответил волхв. Подходя к столу, он хмуро взглянул на Горюна с Хоршем, – что вы сидите? Пройдитесь по кабакам да поторопите своих ребяток! Толпа растёт, а хмельного мало в неё несут.
Оба атамана встали и вышли. Сновид уселся между двумя приспешниками Равула. Дорош спросил у него:
– Не знаешь, сколько сейчас дружины в княжьем дворце?
– Совсем почти нет. Четыреста отроков поскакали спасать Всеслава от печенегов.
– А остальные?
– Разве Равул не знает о том, что князь ещё летом отправил три тысячи бойцов в Новгород, чтоб проклятую Светозару привести в чувство?
– Сколько ребят сейчас во дворце? – не отстал Дорош.
– Полсотни, не больше. Ратмир, по-моему, в Вышгороде, пирует у своей девки. Не удивлюсь, если с ним и Тудор-любчанин.
– Ну, хорошо. Надеюсь, ты догадался оставить возле ворот дозорных, чтоб Калокира не пропустить?
– Оставил, Дорош, оставил. Равул получит голову Калокира, не сомневайся!
Два атамана переглянулись.
– Как обстоят дела с одноглазым? – спросил волхва Шелудяк.
– Я уже отправил за ним ребят.
– Когда ж его привезут?
– Через три недели, если он там.
– Отлично, – проговорил Шелудяк, осушив ковш браги, – но ежели через три недели Равул его не получит – плохо тебе придётся, старый козёл.
Подолие бушевало. Всюду орали что-то про Калокира, про христиан, про Роксану с князем и про купцов. Последние, бросив лавки, спешно совали по тайникам золотые гривны. И очень вовремя – хоть Сновид запретил буянам громить и грабить, многие, поорав, решили заняться делом и побежали за топорами. Иные снова двинулись в кабаки, где ещё раз выпили забесплатно, после чего опять попёрлись на площадь. Сновид ещё сидел у жидов, а его приспешники объявляли, что Калокир – родной брат Роксаны, при этом – её любовник, и рождены они от Змея Горыныча черноморской русалкой. Услышав такую новость, те, кто пришёл с топорами, вогнали их в ворота подворий греков и новгородцев. На частоколы лезть не решились, боясь нарваться на копья. Когда раздался треск досок под топорами, более мирная часть гуляк воодушевилась и также стала вооружаться, но кольями от заборов. Щетинясь ими, они пошли на те же дворы, ворота которых уже шатались. Они бы рухнули вскоре, не появись в тот миг на Подолии тридцать всадников. Это были отроки Святослава во главе с сотником. Подскакав к толпе, которая напирала на два подворья, последний крикнул:
– А ну, назад! Разойдись!
– То псы Святослава! – весело тявкнул один из тех, кто шёл за Сновидом, – бей их, ребята!
– За Русь! – подхватил другой.
– Оставьте, не надо! – взвизгнули бабы, которых вид княжеских ребят отрезвил. Но буйные головы, решив малость повременить с купцами, двинулись на дружинников. Те, сдерживая попятившихся коней, обнажили сабли.
– Труби! – велел сотник Путше, конь под которым почти взбесился. Стиснув его бока коленями крепче, отрок поднёс к губам серебряный рог и так затрубил, что рёв бушевавшей рядом толпы перестал быть слышен. Но песня рога вскоре оборвалась, потому что Путша расстался с ним навсегда, получив в бок вилами. Остальные отроки, сбившись в кучу, отчаянно отбивались от целой тысячи кольев и топоров.
