– О Теа, я не хотел тебя напугать. У нас не собираются забирать лошадей. – Он вздохнул. – В любом случае, сейчас их уже никто не купит. Но их содержание обходится недешево. Из-за засухи цены на зерно взлетели до небес. Никогда не думал, что мне придется вникать в экономику сельского хозяйства. Лошади очень много едят. Впрочем, я уверен, что тебе это хорошо известно.
– Да, они большие животные.
Мне было понятно стремление защитить животное, не способное за себя постоять, не имеющее родителей, на которых можно опереться. Я уж точно с большей готовностью пополнила бы фонд кормления лошадей, чем фонд обучения девочек.
– Мне не стоило докучать тебе всем этим, – произнес он.
– А вы мне вовсе не докучали.
И это было правдой. Я хотела сказать ему, что мне, напротив, очень интересно, потому что этот взрослый мир, в котором я никому не приходилась дочерью или племянницей, был мне совершенно незнаком.
– Теа Атвелл из Флориды. Такая серьезная. Ты была серьезным ребенком?
– Я не знаю.
Обычно мистер Холмс был весьма сдержан. Его неожиданная общительность казалась мне напускной и спровоцированной алкоголем.
Он рассмеялся.
– Не знаю, что на меня нашло. Послушай, – продолжал он, наклоняясь вперед и вращая бокал в пальцах, – я хочу поблагодарить тебя за помощь. Мне тебя послало небо. Не знаю, что бы я без тебя делал.
– Нет худа без добра, – пробормотала я, и, вопреки моим ожиданиям, мистер Холмс не засмеялся, а кивнул, как будто соглашаясь со мной.
Шагая к своему домику, я наслаждалась тишиной и покоем, царящими на территории лагеря. Я вспоминала, как его рука скользнула по моему плечу, когда мы прощались. Она там задержалась или мне это только показалось? Нет, она задержалась, он не хотел ее убирать. Он наклонился ко мне и поблагодарил меня, и я почувствовала себя бесконечно счастливой! Это был совершенно потрясающий момент.
В этот вечер на обед нам подали густое и совершенно безвкусное рагу. Я удивилась тому, что кухня Йонахлосси произвела на свет нечто столь безрадостное, однако съела все без остатка. Когда мы доедали десерт (песочное печенье, сытное, но тоже скучноватое), мистер Альбрехт встал и попросил нас разбиться на конные группы. Мистер Холмс сидел рядом с ним.
– Зачем? – спросила я у Молли.
– Для подготовки к весеннему турниру, – ответила она. – До него осталось совсем немного.
– Но ведь еще только февраль!
– Надо много чего сделать. А потом, сразу после турнира, будет Весенний бал.
– Ты ничего об этом не слышала? – спросила Хенни. – Все соревнуются и все смотрят. Это так чудесно! А воспитательницы пьют шампанское вместе со взрослыми и наблюдают за заездами.
– Это и в самом деле чудесно! – подтвердила Молли. – Вместо ланча устраивают пикник, а потом все наряжаются и готовятся к танцам.
В столовой образовался водоворот девочек, пытающихся разыскать свою группу. Я увидела Леону, рассекающую комнату по абсолютно прямой линии. Девочки расступались в стороны, издали заметив ее приближение, как будто она была молотилкой, а они пшеницей. Ее семейные проблемы заставили нас еще больше с ней считаться. Я вспомнила фотографию Леоны на стене возле кабинета мистера Холмса. Большинство людей на фотографиях не были похожи на себя: камера делала их слишком мрачными и до неузнаваемости чопорными. Сэм часто повторял, что люди смотрят в объектив с таким видом, как будто им показывают нечто ужасное. Но Леона во плоти нисколько не отличалась от своих изображений. Она прошла мимо, как будто не замечая меня, и я зашагала следом.
Мы нашли свободный стол и расположились за ним. Наша продвинутая группа должна была разрабатывать маршрут для девочек из группы среднего уровня. Гейтс начала набрасывать тройную систему, и мы склонились над схемой, следя за движениями ее белой руки, летающей над большим листом бумаги. Джетти всматривалась в рисунок и что-то одобрительно шептала.
Мистер Альбрехт сидел рядом с мистером Холмсом за главным столом. Я радовалась этому, потому что могла разглядывать мистера Холмса, отмечая каждую деталь: накрахмаленный воротничок, часы, коротко подстриженные волосы. Дело в том, что их стол стоял под таким углом, что сам он меня не видел.
Мистер Альбрехт что-то рисовал в воздухе. Мистер Холмс кивал, опершись локтями на стол, но это было нормально: со стола уже убрали всю посуду, да и мужчинам было позволительно иногда так поступать. Затем мистер Альбрехт скрестил руки на груди, слушая мистера Холмса. Потом они замолчали, наверняка потому, что мистер Альбрехт не относился к числу людей, которые умели говорить ни о чем. У их стульев были подлокотники, которых наши стулья были лишены, поскольку мы были девочками, а не директорами и даже не мужчинами. Я наблюдала за их бесстрастными, как маски, лицами. Они не смотрели ни на кого и ни на что в отдельности, а просто сидели, устремив взгляды в пространство, в котором мельтешили воспитанницы Йонахлосси.
