Рысик, давно выросший в роскошного полуторапудового кота, лениво возлежал в тенёчке, с кошачьей снисходительностью наблюдая за вознёй. Неподалёку валялись собаки, высунув языки на всю длину. Раз отдых, то отдых для всех!
Сегодня было семнадцатое июня одна тысяча девятьсот двадцать шестого года. Или, по новому революционному календарю — тридцатое. Сегодня никто на заимке не работал, ну разве что коров пришлось подоить. Когда это началось, не мог уже вспомнить никто, но обычай выделять этот день из череды трудовых будней постепенно окреп и врос в быт.
День Поминовения.
— Уф!.. — Бяшка поставила последнего акробата на грунт. — Всё, достаточно!
Сегодня по случаю жаркой погоды девушка была одета предельно легко, то есть в короткую до предела шёлковую сорочку, едва прикрывавшую стыд. Сорочку эту Варвара перешила из своей запасной, подаренной Иваном ещё на свадьбу французской вещицы, отпустив бретели так, что край рубашки лёг ниже грудей. Для прикрытия же самих титек пришлось притачать чашки, слепленные из лоскутков. А впрочем, остальные обитатели заимки были одеты ненамного теплее — на бабах сорочки с юбкой, на мужиках холщовые штаны да рубахи на голое тело. Младшее поколение и вовсе обходилось костюмами, выданными природой, не испытывая при том никакого стеснения — когда ещё в другой раз выпадет такая дивная погодка для загара!
— Совсем дикие ведь растут ребятишки-то, — произнесла Варвара. — Маугли прямо. А, Иван?
— Да брось, мать! — отмахнулся Иван Иваныч. — Тоже скажешь, «маугли»… Все вон про Маугли того уж читать без запинки могут! Дарёнка и та грамоте обучилась, а ты — «маугли»!
— Однако, обносились мы шибко, Вана Ваныч, — заговорил Охчен, расслабленно щуря глаза. — Сукно-полотно, мануфактура скоро запас выйдет. Пять лет, шесть лет — все штаны дырявые будут.
— Умеешь ты настроение поднять, — вздохнул Полежаев, скучнея.
Действительно, проблема с одеждой и обувью, задвинутая на задний двор более насущными хлопотами об урожаях, исподволь назревала и таки вызрела. Запасы ткани, оставшиеся со времён царизма, помалу таяли. Фактории, в том числе и Ванавара, правда, по окончании гражданской войны помалу ожили, однако характер торговли несколько изменился. Во-первых, пушная монополия государства вкупе с монополией на боеприпасы, водку и соль позволяла товарищам держать цены, от которых покраснел бы стыдливо любой купец, и во-вторых, как успел понять Полежаев, прибыль для большевиков была отнюдь не главное. И вообще, товарищи лучше знали, кому, чего и сколько надлежит потреблять. Оставалось с умилением вспоминать, как ещё не так давно можно было заказать привезти всё что угодно, от редких книг до швейной машинки и даже водяного насоса. Ассортимент нынешних факторий был суров — спички-соль-сахар, махорка-патроны-чай-порох… И, конечно же, водка, по-прежнему составлявшая львиную долю товарообмена. Завоз материи если и производился, то скверный ситчик стоил как парча, сукно же для освобождённых народов Севера товарищи полагали излишней роскошью.
И ещё одно «но»… После той истории с конями Иван Иваныч не рисковал соваться даже в Ванавару. О Кежме и речи быть не могло. Советская власть была ой как злопамятна.
— Надо было тогда у душегубов не одни сапоги, штаны тоже забрать, однако, — продолжил хозяйственные рассуждения тунгус. — Хватило бы…
— Охчен! — Бяшка повысила голос. — Действительно, умеешь настроение поднять!
— Моя чего? Моя ничего, — тунгус перешёл на давно заброшенную ломаную речь, явно придуриваясь. — Вата дырка ся из штаны вылезай, яйса Вана Ваныч да Охчен замерзай, велика Огды нас опять лечи. Хорошо, ва!
— А ей мы из соболя штаны сошьём, — включился в игру Полежаев. — Богиня как-никак.
— Больши штаны, широки, — поддержала дуракавалянье Асикай. — От таки! — она развела руки.
— Ну, вы меня доведёте! — окончательно возмутилась Бяшка, но не сдержала смех.
Ещё миг, и хохотали все.
— Ладно… — Иван Иваныч встал. — Посмеялись малость. Пойдём на чувал, Бяшка…
…
— … Во-он там мы тебя нашли.
— Да ты уже много раз показывал, папа.
Огненный шар светила висел уже совсем невысоко, в воздухе понемногу копилась вечерняя прохлада. Человек и нечеловек стояли на голой вершине сопки, именуемой местными аборигенами смешным словом «чувал». Вокруг расстилалась тайга, бескрайняя и вечная, и только на севере выделялась гигантская проплешина.
— Сколько лет пройдёт, прежде чем зарастёт эта рана? — задумчиво произнесла Бяшка, неотрывно вперив взор в прогалину, словно силясь углядеть там нечто своим нечеловечески зорким оком.
— Лет сорок ещё, не то пятьдесят. Тайга, она всё проглотит, дай только срок.
Звёздный найдёныш стояла неподвижно, как статуя, и только губы неслышно шевелились. Полежаев молча ждал. Пусть помолится.
— Я часто думаю… вот не нашли бы вы меня тогда, и вся ваша жизнь пошла бы по-другому. Разбогател бы ты на мехах, уехал в Петербург… А сейчас, наверное, уже б в Америке был. Бизнесом занимался.
Полежаев помолчал.