Леонид Алексеевич Кулик был в бешенстве. В самом деле, на станцию Тайшет они прибыли двенадцатого февраля. Февраль благополучно кончался, а воз был и ныне там… то есть, собственно, ещё даже и возов-то не было! Не было, как оказалось, практически ничего из необходимого. Кирки, лопаты-заступы, ломики обыкновенные — не достать. Пилы-топоры — ни-ни, дефицит! В местных магазинах в достатке имелись сквернейшая махорка в пачках, патроны к трёхлинейкам, а также развесные порох и дробь, и, естественно, столь необходимая для жизни в тайге водка. Однако мыло, спички, чай, мука и сахар как таковые отсутствовали, а если и присутствовали где-то, то очень недолго и исключительно для своих. Местные жители, с коими Кулик вёл переговоры о проезде до Ванавары, а также и о закупке лошадей, с большим любопытством разглядывали купюры Государственного банка СССР и даже пытались их читать. Однако, убедившись, что ничего кроме привычных призывов к единению пролетариев всех стран там в общем-то нет, вежливо возвращали дензнаки, утрачивая к ним интерес. Как уже успел убедиться начальник экспедиции, местным служащим на железной дороге зарплату выдавали непосредственно продуктовым пайком, основной же валютой для меновых схем служили беличьи шкурки. Разумеется, можно было попробовать распечатать стратегический валютный резерв экспедиции, двадцатилитровую жестяную канистру со спиртом, но чутьё подсказывало Кулику, что там, в тунгусских дебрях, без спирта экспедицию ждёт бесславный провал.
Председатель Тайшетского окружкома ВКП(б) выслушал гневную тираду учёного мужа совершенно снисходительно.
— Вы меня не пугайте, товарищ, меня в своё время колчаковские палачи из контрразведки не испугали. Ну хорошо, давайте подумаем, чего для вас можно сделать…
…
Вьюга за окном бесновалась, завывая на все лады, но все попытки выдавить стекло кончались ничем. Вьюга имела все основания для ярости — весна наступала на пятки.
Бяша сидела возле окна, кутаясь в старую материну шаль — ту самую, в которую кутала её Варвара, взяв из небесной люльки… или, как называла её теперь сама Бяшка, спасательной капсулы. Сидела и смотрела в окно, неотрывно и пристально, будто силилась увидеть нечто незримое сквозь белую пелену.
— Ничего? — тихо спросила Варвара Кузьминишна. Девушка отрицательно мотнула головой.
— А если… если они услышат… как ты узнаешь о том?
Пауза.
— Не знаю… Никак. Узнаю только, если придёт корабль.
Вопрос «а если не придёт?» Варвара задавила в себе немедленно и торопливо, но на то и богиня Огды, чтобы нельзя было от неё утаить даже невысказанные мысли.
— А если не придёт… об этом варианте мы уже говорили.
Пауза.
— Я ведь слышу все ваши мысли, мама. И твои, и папины, и Охчена с Аськой. Вон Ванятка Охченыч втайне надеется, что меня не заберут… злится на себя за это, а всё равно мечтает. Терять того, кого любишь, очень трудно.
Пауза.
— Ма, помнишь ту книжку, что я читала ещё маленькой? «Тарзан» называется. Ну, это где человеческий детёныш оказался у обезьян…
— Помню, — Варвара кивнула.
Пауза.
— Я тогда ещё сказала, что эта книжка про меня.
Пауза.
— Он вернулся к своим, и даже стал популярен. Ещё бы, такая экзотика! У него появились деньги, много денег и красивых вещей… дорогих вещей. Вот только любви у него больше не было. Его любили обезьяны из его стаи. А люди… люди забавлялись как редкой игрушкой.
Взгляд нечеловеческих глаз в упор.
— Что, если это и моя судьба, мама?
…
— Н-но! Трогай!
Мохнатая якутская лошадёнка, колыхая раскормленным пузом, нехотя тронулась с места, увлекая за собой санки-розвальни, по среднерусским меркам довольно хлипкие — не розвальни, прямо нарты какие-то. Возница, мужик неопределённого возраста, заросший бородищей до глаз и облачённый в необъятную медвежью доху, неторопливо понукал конягу — не для скорости, разумеется, так, для порядку.
— Н-нооо! Шибчей, родимая!
Леонид Алексеевич, засунутый в меховую полость, как кукла в мешок, сидел позади возчика, опираясь спиной на неудобную доску, ногами же на собственный ящик с научным инструментарием. За головными санками следовали примерно такие же, в коих поверх мешка с сахаром и чаем был загружен помощник начальника экспедиции, бережно придерживая стратегическую канистру со спиртом. Третий экипаж вёз муку и шанцевый инструмент, таки добытый при помощи Тайшетского парткома. Не то чтобы товарищ проникся исключительной важностью государственного дела, но в самом деле — сколько тут ещё будут болтаться два столичных учёных чудика, подобно дерьму в проруби?
— Н-нооо! Шибчей давай! — для острастки возница даже дважды дёрнул вожжи. Лошадка сделала вид, что ускоряет ход. Нет, против самого факта движения она в принципе не возражала, раз уж поехали, так поехали, куда деваться… Но зачем же, я жутко извиняюсь, «шибчей»? Дорога впереди неблизкая, шибкости-то на всех учёных гостей не хватит… Все кругом взрослые, все всё понимают — вы делаете вид, что кормите, я делаю вид, что везу…
— Сколько дней нам до Кежмы добираться? — спросил Кулик первое, что подвернулось на язык.