– Милорд, за что полковник Перси вас ненавидит – вам лучше знать. На Олимпийских играх он узнал в вас старинного врага и приказал мне проследить за вами после вручения призов. Я должен был сообщить ему, где вы остановитесь на ночлег. Я незаметно следовал за вами до самой долины Зефира, а потом вернулся к хозяину с докладом. Когда мы вновь пришли туда, вы крепко спали, а у ваших ног спал тот мальчишка. Хозяин прозвал его карликом за чудной наряд, малый рост и неестественно старческую физиономию. Полковник велел привести к нему мальчика. Я так и сделал, а полковник выхватил шпагу и пригрозил, что убьет его на месте, если тот не даст немедленно клятву ему во всем подчиняться. Мальчишка стал кричать: мол, если он и подчинится, так скорее ради награды, а не из страха. Хозяин сказал: пусть он сам назовет награду, – и тот ответил, что сделает это, когда узнает, что от него требуется. Полковник Перси первым делом спросил, кто его хозяин. Мальчишка отвечал, что готов раскрыть тайну за пять фунтов, и сразу признался, что вы – граф Сент-Клер. Потом полковник велел ему шпионить за вами, а особенно примечать, не поедете ли вы в замок Клайдсдейл, следовать за вами туда, подслушивать под дверьми, если удастся, и обо всем докладывать ему. Корыстный сопляк обещался сделать все за сотню фунтов. Тогда полковник сказал ему, в какой части города его можно найти, и отпустил восвояси. Примерно через неделю мальчишка прибежал к нам домой, совсем запыхавшись, и попросил, чтобы его пропустили к полковнику. Он сообщил, что вы с леди Эмили задумали сбежать и договорились встретиться в полночь. Хозяин велел ему задержать вас как только возможно дольше. В одиннадцать мы с ним отправились к замку Клайдсдейл в карете шестерней. На место встречи, в каштановую аллею, мы приехали вскоре после полуночи. Хозяин вышел из экипажа и прошел немного дальше. Скоро он вернулся вместе с леди и усадил ее в карету.
– Она шла с ним по доброй воле? – спросил Сент-Клер тоном глубочайшего волнения.
– Да, но только потому, что полковник притворился, будто он – это вы. Он был в дорожном плаще, а под деревьями темно, отличить было никак не возможно.
– Она могла узнать по голосу… Он ведь говорил с ней?
– Всего несколько слов проронил, да и то почти шепотом.
– Продолжайте же – куда вы ее отвезли?
– Этого я не могу сказать, не смею. С меня взяли торжественную клятву никому не открывать этого. Вы же не заставите меня перед смертью взять еще один грех на душу?
На этом умирающий стоял твердо. Напрасно Сент-Клер убеждал его, умолял и приказывал. Видя, что все тщетно и что жизнь Трэверса утекает по капле, он в конце концов позволил ему продолжить исповедь.
– Оставив ее в надежном месте, мы вернулись в Витрополь и на другой день выступили в поход против мятежников вместе со всем войском. Вы прибыли в лагерь вскоре после нас. Хозяин, как вас увидел, решил избавиться от ненавистного соперника в вашем лице, а когда заметил, что его светлость герцог Веллингтон вас отличает, еще больше укрепился в своем решении. И вот однажды ночью он велел привести к нему зеленого карлика. Я пробрался к вашей палатке и вызвал его посредством особого сигнала, о котором мы условились заранее. Угрозами и посулами карлика убедили помочь в исполнении гнусного плана, задуманного хозяином, чтобы вас погубить и опозорить. Мальчишка пошел в лагерь к африканцам, выдал от вашего имени все тайны совета и получил в награду вещи, что лежат сейчас на столе. Их он позже закопал в вашей палатке. Он вынул из ножен вашу шпагу, а вместо нее вложил саблю и в довершение предательства выступил на суде с лживыми показаниями, которые чуть было не привели вас к незаслуженной позорной смерти.
Трэверс вновь умолк, утирая смертный пот, крупными каплями выступивший на бледном лбу.
– Вы поступили благородно, обелив доброе имя Сент-Клера, – сказал герцог Веллингтон. – А теперь скажите: кто нанес вам раны, от которых вы умираете?
– Мой хозяин, – ответил несчастный. – Нынче утром, когда мы возвращались из поместья его дядюшки, я сообщил ему, что хочу исправиться и начать новую жизнь. Грехи, что я уже успел совершить, тяжким грузом лежат у меня на сердце. Он сперва смеялся, притворяясь, будто принял все за шутку. Я уверил его, что серьезен, как никогда в жизни. Тут он помрачнел. Мы немного прошли молча, а как очутились в безлюдном месте, он вдруг выхватил шпагу и пропорол мне бок. Я упал, а он сказал с громким смехом: «Можешь теперь исправляться в аду!» У меня нет больше сил говорить. Остальное вы знаете.
Трэверс закончил свою исповедь чуть слышным, надломленным голосом. Волнение миновало, и он впал в некую летаргию. Это продолжалось минут десять. Вдруг раненый хрипло застонал, все тело его конвульсивно содрогнулось, и душа отлетела навеки.
