Все складывается как нельзя более удачно: отец уехал и не вернется до конца следующей недели, мачеха занята шитьем новых нарядов. А у нее, дочери надменного богача Бартоломео Капелло, тоже много дел: прежде всего пробраться в покои отца и вскрыть потайной шкаф. Ее возлюбленный давно изготовил дубликат сложного ключа, выкраденного ею же у отца во время болезни, когда тот лежал в жару и беспамятстве. Иначе как бы она сняла ключ у него с шеи? Да и у слесаря заказ на дубликат наверняка вызвал бы вопросы, не будь предъявивший ключ Пьетро служащим банка, – а в банке все ключи таковы. Кроме того, уж кого-кого, а Пьетро никто ни в чем не заподозрит! Веселый, покладистый, всегда старающийся угодить клиентам Пьетро… Пьетро, который строит из себя перед богатыми клиентами тихоню, но она-то знает, каков он на самом деле! Как знает и то, что тихой воде доверять не стоит! Тихо плещущая вода подмывает фундаменты, обрушивает причалы, исподволь глодая сваи, пока не становится совсем поздно. Тихая, тусклая ночная вода принимает в себя тайны, интриги, заговоры, побеги и даже мертвецов, которых к утру она же унесет далеко-далеко… Она, Бьянка, никого не будет убивать – просто заберет свое… потому что она хочет жизни, радости, веселья и не хочет выходить замуж за косоглазого сына дожа Приули!
Гондола скользит по Гранд-каналу, неласковый ноябрьский ветер взрывает оспинами зеленую воду, несет в лицо мелкую взвесь дождя… Наконец-то! Она подбирает юбки, принимает руку гондольера и грациозно ставит башмачок на каменную ступень. Позади бурчит нянька, выбираясь на сушу, честя и совестя парня, считающего, что ему мало заплатили. Бьянка, дожидаясь кормилицу, смотрит через канал: банк, в котором трудится возлюбленный, как раз напротив их дома. С балкона она его впервые и увидела, а он увидел ее… О, она уже не была невинной девочкой, она уже знала, что означают такие взгляды! И она сразу поняла: вот он, ее шанс! Возможно, ее единственный шанс выскользнуть из-под гнета мачехи и не стать невесткой ханжи Приули. Мачеха права лишь в одном: она видит ее, Бьянку, насквозь… Именно за это Бьянка ее так ненавидит, а вовсе не за то, что та заняла место матери! И не за каждодневные попреки, не за слежку, наушничанье и подслушивание у дверей, и даже не за пощечину, которую та ей отвесила, узнав о любовнике! И что бы сказала милая маменька, узнав, что первого любовника Бьянка завела, когда ей едва сравнялось двенадцать?! Нет, пожалуй, за эту пощечину она тоже должна заплатить! Дорого заплатить! И она даже знает, как и чем!
– Пойдем домой, милая… ветер-то какой! Не с моими старыми костями было сегодня выходить, но когда ж и Богу-то помолиться, как не в воскресенье?
Няньке сорок лет: она кряхтит и приволакивает ногу, скрюченную от вечной сырости артритом. Да, женский век короток, а ей самой уже пятнадцать! Расцвет молодости – но скоро начнется время заката, и надо спешить! Сколько ей отмерено для того, чтобы сполна вкусить наслаждений, – пять, десять лет? О, она умеет и дарить, и получать наслаждение, – но ей больше не хочется делать это тайно. И она не хочет терпеть пощечины, от которых ее лицо горит до сих пор!
Сегодня Божий дом открыт, а банк закрыт. Окна наглухо запечатаны ставнями, под которыми еще и решетки. В подвалах – окованные железом сундуки, полные золота, серебра, драгоценностей, принесенных в заклад, переливчатых камней, от вида которых захватывает дух… Жаль, Пьетро не сумел до всего этого добраться! Но тогда они точно стали бы преступниками – ограбив банк, они поставили бы себя вне закона, – но она возьмет только свое! Свое! То, что должно было достаться ей от родной матери, – однако всем завладела мачеха! Убежать, обвенчаться с Пьетро и зажить своим домом где-нибудь подальше от Венеции… от этого города воды, туманов, гниющего дерева, вечной плесени, надменных взглядов…
– Это ты, Бьянка?
Она не удостоила мачеху ответом, лишь бросила недобрый взгляд на стоявшую перед зеркалом фигуру, двух ползающих белошвеек у ее ног и горы тканей, наваленных на креслах и столе: муслин, кружева из Бурано, французский бархат, китайский шелк…
– Иди отдохни, голубка, – нежно сказала нянька, и Бьянка поцеловала ее в щеку, которая уже стала обвисшей и дряблой… Бежать, бежать отсюда, пока не поздно!
– Я пойду к себе, прилягу, – сказала она. – Пришлешь мне горячего молока с медом в комнату?
Кормилица вдруг с силой притянула ее к себе, стиснула…
– Девочка… единственная моя!
Да, она у нее и впрямь единственная! Бьянка вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы. У нее был молочный брат, но он умер от чумы, а она даже тела его не увидела, не попрощалась! Потому что город закрыли – и тем спасли… Надолго ли? Тут все равно умирают от ревматизма, лихорадки, малокровия, малярии, сухого зимнего кашля и весенней горячки… Она уедет, уедет отсюда, поближе к солнцу, ее постель отныне будет всегда сухой и теплой, согретой мужским теплом! Она убежит – но убежит не с пустыми руками. И кое-что сделав еще… обязательно сделав это кое-что!
