Она не отдала ему перстень с красным камнем. Сказала, что Пьетро, по всей вероятности, спустил его в кости. Она была так расстроена, что не смогла принести безделицу, стоившую так много… Если бы она узнала об этом раньше, то спрятала бы кольцо там, где муж не нашел бы его! У нее даже слезы навернулись на глаза – настоящие слезы, и ростовщик смягчился. Вряд ли старый лис дал бы ей столько за то, что она выложила перед ним в этот раз, если бы не имел на нее виды и не думал о собственной будущей выгоде.
Бьянка наняла кухарку, прачку и, поразмыслив немного, сторговалась еще и с соседской девчонкой – ухаживать за лежачей больной, мести полы и бегать в лавку – за небольшую мзду, так как опыта у той не было. Обещала наградные к праздникам и хорошую рекомендацию – и неизбалованная дурочка согласилась.
Две недели Бьянка отъедалась и отсыпалась, умывалась настоем лилии и отбеливала кожу. Сшила два платья и полдюжины нижних сорочек – на большее денег не хватило, потому что на тканях, отделке и лучшей в городе портнихе она не экономила. Да и вряд ли ей понадобится больше нарядов, если герцог ее заметит!
Она выгоняла из комнаты крикливое потомство Бонавентури, запирала двери на засов и сводила волосы на теле, выщипывала брови, полировала ногти, терла пемзой загрубевшие подошвы ног, мыла волосы и наводила на них блеск с помощью желе из айвового семени. Зеркало говорило ей правду – она и впрямь была колдуньей: настолько быстро, прямо на глазах ей удалось похорошеть и расцвести. Ростовщик не узнал ее в прекрасной даме, явившейся с его запиской в руках, переданной ей тощим оборвышем из еврейского квартала.
– Вижу, вы не теряли времени даром! – воскликнул он.
Бьянка только царственно склонила голову. Красный камень в грубой массивной оправе, которая царапала ее сливочную грудь, теперь был надежно зашит в мешочек лайковой кожи и покоился у ее сердца и днем, и ночью. На ласки Пьетро в последнее время она откликалась неохотно, вернее, совсем не откликалась. А на вопрос, что это болтается у нее на шее, ответила:
– Частица мощей святой Зиты.
– Зачем тебе святая Зита, ты же не горничная и не прислуга, которым она покровительствует? – попытался поднять ее на смех Пьетро, но она лишь грубо стряхнула с себя его руку и отрезала:
– В этом доме я и то, и другое, и вообще за все про все!
Красный камень, какой так хотел заполучить старый еврей, казалось, горел внутри ладанки, и женщина горела вместе с ним: ей необходимо выбраться из ямы, в которую она попала, любым путем, любым способом! И даже если герцог будет таким же дряхлым, беззубым старикашкой, как и ростовщик, она все равно пойдет на все, лишь бы не оставаться в этом нищем квартале, в этом жалком доме рядом с Пьетро!
Герцог оказался молод, строен и не слишком красив. У него было треугольное лицо с ранними жесткими морщинами и глаза человека, которого не любят и боятся. Они стояли и смотрели друг на друга: Франческо и Бьянка. Он – в черном, она – в золотом, и вся – словно чистое золото: безупречный овал лица, скромно уложенные пшеничные волосы, прижатые к груди в мольбе руки, сияющие глаза, устремленные на его некрасивое властное лицо. О, у нее уже был один красавчик, ее муж, но какой в этом был толк?!
– Просите, чего вы хотите? – сказал он низким, глуховатым голосом.
О, ей хотелось так много! И прежде всего никогда больше не возвращаться обратно к Бонавентури, но об этом нельзя было говорить, и камень, толкнувшийся в самое сердце, велел ей сказать совсем другое – то, чего ждал от нее человек в черном, человек, которого никто не любил. Он жаждал именно любви, любви бескорыстной, поэтому ничего не следовало просить для себя! «Ты и так потом все получишь, – словно нашептывала ей пульсирующая на груди звезда. – Ты свое теперь не упустишь!»
– О, я не за себя пришла умолять вас! – Из глаз Бьянки вдруг полились слезы, крупные, как жемчужины, и отчего-то не портящие ее безупречного лица. – Милости и защиты! – Она опустилась на колени у его ног. – Несчастные гонимые скитальцы – я и мой муж Пьетро… осужденный Советом десяти к смерти… Я прошу за него, ваша светлость…
– Встаньте! – властно сказал герцог и опустил ей на плечо свою тяжелую руку. В голосе звучало одно, рука говорила совсем другое. Голос велел ей встать и уйти, потому что аудиенция была закончена, а рука удерживала, не давала этого сделать. Рука была почти такой же горячей, как камень, они словно жаждали встретиться, эти два огня, жаждали померяться – или обменяться? – властью, силой, волей.
Бьянка все-таки поднялась – медленно, будто нехотя, будто больше всего на свете желала бы остаться у его ног, но он повелел, и она подчинилась. Не поднимая головы, она глубоко, почтительно склонилась и двинулась к выходу из парадной залы донны Мондрагоне. И только в дверях она обернулась и снова встретилась с ним взглядом. Его глаза горели неистовым пламенем: два черных агата на белом страстном лице. И они, эти глаза, обещали сделать для нее все.
