— Ещё несколько лет назад это был приговор — ваши дети могли бы погибнуть, ведь любое магическое воздействие для них не только бессмысленно, но иногда и губительно. Однако сейчас Корона берет под опеку таких детей, содержит, учит, должным образом ухаживает. Но только здесь, в столице. Поэтому ваших детей нам придётся оставить, чтобы вылечить их, вырастить и воспитать. Они обычно становятся очень ценными для Короны специалистами с хорошим жалованьем, ни в чём не нуждаются. Надеюсь на вашу разумность, уважаемые женщины.
Женщина, что не проронила слезинки, поклонилась принцу, развернулась и молча ушла, а другая упала в ноги с причитанием:
— Он один у меня, не отбирайте!
Реджи глянул на секретаря, тот понимающе выступил вперёд:
— Любезная, — гарды стали под руки поднимать рыдающую женщину, — не расстраивайтесь, ему будет хорошо. У нас много лет существует школа для таких детей, туда родители сами привозят своих чад, когда узнают, что они безмагики.
— Как же мне жить, когда он один у меня, кровиночка моя? Никого кроме него нет, им живу, им дышу! Не забирайте!
Принц устал и чувствовал, что сейчас очень кстати было бы где-то присесть, отдохнуть. Он огляделся. Вокруг них было широкое свободное место как знак почтения Королевскому роду, а дальше ярмарка уже жила своей многоголосой жизнью, кто-то торговался, кто-то расхваливал свой товар, кто-то просто спешил мимо торговых рядов. И даже там, в этом шуме и толкотне реджи чувствовал бы себя спокойнее, чем рядом с этой горюющей женщиной. Несносный Мальчишка мучительно кривился и дергал щекой, прислушиваясь краем уха к речи секретаря, а принц не теряя достоинства, как и прежде, смотрел поверх голов.
Лекарь, вернувшийся от брички, в которой устроил одного мальчика, чья мать уже ушла, за вторым, остановился и вопросительно глянул на реджи. Дамиан прищурился и спросил у лекаря:
— А что у нас с санитарами в Зелёном крыле* Академии?
— Как всегда, не хватает, — развёл руками мужчина.
Реджи обернулся к Марку.
— Сударь, пишите записку к Главному целителю, что с ребенком отправляем ему новую санитарку. — И обращаясь к женщине, спросил: — Умеешь ли, любезная, ухаживать за хворыми? Если да, с сыном будешь видеться часто.
Женщина остановилась на полувсхлипе, непонимающе глядя на реджи. Он чувствовал себя всё хуже и, повернувшись к Марку, продолжил:
— Пусть её устроят там на проживание, обеспечат формой, дадут выходной для встреч с сыном. Пишите, Марк, записку и отправьте вместе с целителем, а мне нужно возвращаться.
И двинулся к карете, от усталости плохо различая всё вокруг. Уже усевшись на мягком сиденье и расслабившись, размышлял о том как поменять карету с помпезной королевской для парадных выездов на что-то неприметное, чтобы всё же попробовать пробраться к княжне Маструрен. Улыбка привычно растянула губы, а в душе вдруг отозвалось что-то знакомое, но полузабытое: тихий покой и умиротворение, что понемногу заполняли всю душу, напитывая её… мощью? Карета качнулась, отвлекая от ощущений — внутрь взобрался Марк Опрельский.
— Реджи, все устроены, можем трогать. Во дворец?
— Да, Марк, во дворец, — всё так же улыбаясь и пытаясь вновь уловить приятное ощущение в душе ответил Дамиан.
Секретарь отдал распоряжения кучеру и устало привалился к спинке сиденья.
— Реджи, примите мои соболезнования. На вас лица уже не было. Надо куда-то заехать?
Марк был верным слугой, и мог попытаться даже перед королевой заступиться за реджи, и хоть он не знал, куда иногда отлучался принц, но готов был ему в этом помочь, лишь бы его господину стало легче. Дамиан глянул на своего верного помощника и улыбнулся. У секретаря вытянулось лицо.
— Спасибо, Марк, но всё уже хорошо. Не знаю, что это было, но я на удивление полон сил и готов к действию. Давай-ка сразу к Морцавскому, там у него с утра чуйка вроде сработать изволила, — и жизнерадостный реджи предвкушающе потёр руки.
Марк только шевельнул бровями, как вам угодно, дескать, и скрыл своё удивление таким необычным поведением принца. Он не служил королеве, у неё был собственный секретарь, но точно знал, что такие мероприятия, как сегодня, когда нужно было благословлять множество людей, даже её немного утомляли. А принца всегда опустошали настолько основательно, что в такие дни он больше не брался за дела. А тут…
С Морцавским они поработали отлично не только в этот день, но и в следующий. Почти непрерывные размышления вслух, предположения, их проверка, опрос свидетелей, новые версии, новые свидетели, новые факты, опять размышления, споры, и наконец перед ними вырисовалась довольно грустная картина.
Погибший адепт, Василий Трушинский, учился на предпоследнем, четвёртом курсе, в учёбе успевал средне, был исполнительным, беспроблемным, тихим, ни чем не выделяющимся. Однако с первого курса парень был влюблён в однокурсницу, тихую и глазастую Маришу Каритскую. Несколько лет мучился от неразделённого чувства и только недавно осмелился проявлять свою симпатию, но его робость и неловкость мешали обратить на себя внимание девушки.
