Звучало обидно. И это еще мягко сказано! Не зная, что ответить, я лишь насупился и огорченно засопел. Но не заплакал – все мои слезы были, похоже, выплаканы еще вчера, а новые еще не накопились.
– Я задал тебе вопрос, щенок: ты понял то, что я сейчас сказал? – повторил Пивной Бочонок суровым и откровенно недружеским тоном. Мне показалось, что если я снова ему не отвечу, он влепит мне затрещину. Впрочем, это была всего-навсего привычка, что осталась у меня от общения с пьяным отцом. В действительности же кригариец давно дал понять, что он не обижает детей. По крайней мере тех, которые не являются его врагами.
– Да, понял я тебя, понял! – огрызнулся я. После чего, желая хоть как-то выплеснуть излишек обиды, потребовал: – И прекрати называть меня щенком! И сопляком не называй! И молокососом! И салагой! И… и… И другими плохими словами тоже!
– Вот те раз! Что я слышу! Бунт в войсках! – изобразил удивление ван Бьер. – Я что-то пропустил? С каких пор все эти слова вдруг стали считаться плохими?… А хотя Гном с тобой – поверю тебе на слово! И как же отныне ты прикажешь тебя называть?
– У меня есть имя – Шон! – все еще кипя от обиды, напомнил я. – Или, если оно тебе не нравится, называй меня э-э-э… парнем! Да, «парень» – это хорошее слово! Оно совсем не обидное! Вот оно точно подойдет!
– Ничего себе! А не маловат ты еще для «парня»? – усомнился монах. Затем остановился, смерил меня насмешливым взглядом и открыл рот, явно собираясь сказать еще что-то обидное…
…Однако так ничего и не сказал, а лишь покачал головой и зашагал дальше.
Мне было досадно, что он так и не дал конкретного ответа. И мы прошли в молчании довольно долго, прежде чем я убедился, что у кригарийца пропало желание говорить со мной на данную тему. Но мне все-таки хотелось внести ясность, и я не выдержал:
– Ну что, мы договорились, или как?
– Ладно, уболтал: пусть будет «парень», раз для тебя это важно, – сдался ван Бьер, всем своим видом давая понять, что сделал мне гигантское одолжение. – Только прежде чем ты решил назваться «парнем», надеюсь, ты выучил правила, которые тебе придется отныне соблюдать?
– Правила?
– Само собой разумеется, а как ты хотел? Не буду тебе их перечислять, ведь ты с ними уже знаком… парень. Просто напомню главное из них: хочешь выглядеть взрослым – не встревай без разрешения в разговоры взрослых. Стой, внимательно слушай и помалкивай, пока тебя не спросят. И еще одно: не удивляйся, что многим людям будет начхать на то, кем ты себя считаешь, и они продолжат называть тебя… плохими словами. Но это не навсегда. Придет время, и они прекратят так делать. А до тех пор тебе придется стиснуть зубы и потерпеть. Устраивает тебя такой расклад… парень?
– Да. Я умею стискивать зубы и терпеть.
– Хотелось бы в это верить… А сейчас, будь добр, заткнись и помолчи – мне надо кое над чем поразмыслить.
Одержанная мною над кригарийцем маленькая, но весьма знаменательная победа окрылила меня, обида на него тут же улетучилась, и я пошагал дальше в слегка приподнятом настроении. Когда же на землю опустилась ночь, мы с Баррелием уже спускались по заросшему густым лесом, восточному склону перевала. Здесь также имелись охотничьи тропы, идущие параллельно основным дорогам. А граница Промонтории пролегала у подножия Гиремейских гор. И мы должны были пересечь ее на рассвете, если, конечно, ван Бьер не решит остановиться и подождать до утра.
Прогулка по ночному лесу с фонарем, который выдал мне монах, дабы я шел впереди и освещал ему путь, была для меня в новинку. Не топай у меня за спиной кригариец, я бы, наверное, не прошел в кромешной тьме и десяти шагов. Потому что оцепенел бы от страха, или вовсе умер бы от разрыва сердца при первом же крике ночной птицы. Да и с кригарийцем я не ощущал себя храбрецом, хотя его уверенность меня успокаивала. Особенно когда во мраке мне чудилось какое-то движение, а он при этом даже бровью не поводил. Но и об осторожности не забывал, часто останавливаясь и прислушиваясь к долетающим до нас шумам.
Иногда во время этих остановок ван Бьер вынимал из тележки блитц-жезл. И, велев мне поднести фонарь поближе, дотошно изучал свой трофей, вертя его в руках и так, и эдак. После чего клал его обратно в тележку, и мы продолжали путь. Я – молча, а Баррелий – что-то бормоча себе под нос. О чем он раздумывал, он не говорил, а я не спрашивал, тем более, что мне было велено помалкивать.
Я уже изрядно подустал, когда кригариец все-таки решил остановиться и подождать до утра. В темноте я потерял счет времени, но мы продолжали идти под гору, а значит, еще не спустились с перевала. Найдя подходящее место, монах развел костерок, достал хлеб, сыр и воду, и мы с ним принялись не то за поздний ужин, не то за ранний завтрак.
– Ума не приложу, почему тот храмовник меня испугался, – заговорил наконец Пивной Бочонок, заодно давая понять, что мне тоже можно открывать рот. – Я же не заклинатель молний. Но я нацелил на храмовника жезл, и он меня испугался. Почему он решил, что я – язычник, – тоже могу стать проводником силы Громовержца?
