Кроме того, как у предмета Ларисиного домашнего хозяйства, у Кирилла была и своя роль: детальная проверка домашних расходов и пристальное внимание к каждому чеку, сопровождаемое яростными упреками в транжирстве.
Это была игра, милая им обоим: Кирилл разыгрывал придирчивого скупца, а Лариса объясняла, доказывала, просила, и ей было невыразимо приятно, что он разделяет с ней это самое важное в жизни дело — вести дом.
Ну и, конечно, при полной бытовой зависимости Кирилла оба прекрасно понимали, кто главный. И чем более зависимым в быту выглядел Кирилл, тем больше, главнее он становился в Ларисиных глазах.
В какие только игры не играют взрослые люди...
* * *
Но человек не может жить без любви, даже если ему кажется, что его жизнь до краев заполнена свежевыжатым апельсиновым соком. И нельзя сказать, что в Ларисиных отношениях с Кириллом совсем не было любви.
Лариса любила мать своего мужа, Киру.
Она впервые пришла к Кире в дом уже в качестве невестки. О той, самой первой встрече, когда случайный весенний ветер занес Ларису в Кирин дом и мгновенно вымел оттуда, словно мусор, Кирилл не разрешил ей упоминать, а сама Кира ее не запомнила — вот еще, запоминать всякую гадость.
Мариша, тщательно наряженная, вся в кудряшках, торчала за ее спиной, как приодетый благовоспитанный пудель.
— Зовите меня Кира, — сказала Ларисе Кира Ракитина в первую же минуту, и Лариса обрадовалась, что ее приняли.
— Вы, Ларисочка, женщина из девятнадцатого века, — тоненько добавила Кира, при этом нежно улыбаясь, — у вас нижний бюст шире плеч. А это ваша дочка?.. Премиленькая... — и Мариша тоже обрадовалась, что ее приняли.
Кира Ракитина говорила знакомым: «Мы с Ларисой вступили в хозяйственные отношения».
Могла бы сказать — «в брак», но нет, «в отношения»...
Она и примирилась-то с Ларисиным существованием по одной лишь причине — в доме мальчика должна быть хозяйка, а в постели мальчика должна быть женщина... Но его любимой женщиной будет она, Кира Ракитина, и не в смысле новомодных фрейдистских штучек, старомодного греха Электры и тому подобной ерунды, а просто — она будет со своим мальчиком всегда.
Кира внедрялась в семейную жизнь сына как ребенок, который устраивается между отцом и матерью в родительской постели, — вначале скромно, по сантиметру завоевывая пространство, а потом вольготно раскинувшись. Большого труда завоевать себе пространство между невесткой и сыном Кире не составило — она расположилась там с самого начала, спокойно и по праву.
Каждое утро начиналось со звонка маме: «Доброе утро, как спала?»
И каждый вечер Кирилл звонил маме пожелать спокойного сна. И даже странно было, что после этого он шел к Ларисе и любил ее, а не маму.
Зато между утренним и вечерним звонками Кирилл почти не звонил маме — всего лишь пару-тройку раз.
И каждую субботу Кирилл покупал цветы, и они с Кирой (то есть Кирилл с Кирой) вдвоем ходили в ресторан — как сказали бы теперь, у них был романтический ужин.
Обеим женщинам было непросто. Но Кира, интеллигентная и очаровательная, никогда не позволила бы себе явного проявления неприязни, как бывает в обыкновенных семьях, — ни за что.
Она словно бы не показывала виду, что ей пришлось спокойно отнестись к тому, что Лариса провинциалка, втируша с ребенком, а главное, смириться с самой Ларисой. Кира как будто старалась справиться с неловкостью, словно Лариса ежеминутно говорила что-нибудь вроде «ложить», а бедной Кире было неудобно ее поправить. Изображать это было непросто, но Кира была неплохой актрисой с большим опытом.
Лариса, в свою очередь, могла бы что-нибудь сыграть, но она не чувствовала себя актрисой, а ощущала подлой разлучницей, вставшей между Кириллом и его любимой женщиной.
Лариса была мышкой, а Кира — кошкой. Она приманивала Ларису, интеллигентно играла с ней в игру «все всех любят», дразнила. Любимой Кириной дразнилкой была Таня.
— У простых людей так принято — расстались и забыли друг друга. Впрочем, вам лучше знать (в скобках доброжелательно добавляла она), а я Танечку обожаю!
По любому поводу Танечка возникала среди них: неординарная, нежная, тонкая, талантливая. Не то что Лариса — не очаровательная, не нежная.
— У моего сына патологическая страсть к провинции, — как-то раз громко сказала она кому-то по телефону.
Лариса услышала и не обиделась, только удивилась. Таню, девочку из маленького городка, свекровь провинциалкой не считала. Почему же Лариса, которая родилась в Пушкине, дочь одного из влиятельных в городе людей, привыкшая гордиться и считать себя «не из простых», провинциалка? Ну почему, почему?!
Лариса постаралась изжить в себе все, что Кире не нравилось. Следила за речью, больше не говорила «пожимать плоды» (не знала, что «пожинать»), на всякий случай приобрела словарик иностранных слов, чтобы не попасть впросак с Кирой и ее гостями.
Лариса все делала, чтобы из девятнадцатого века переместиться в двадцатый, — чтобы бедра поуже, а плечи пошире. Сидела на жесткой диете, плечики подкладывала во всю одежду, от ночных рубашек до пальто. Потому что Таня была такая хрупкая...
