С какой любовью Нахимов рисует портрет Михаила, которого, конечно, знает лучше других: «...с самого детства нашего я в тебе видел самый чувствительный, самый нежный характер... не знаю, отчего ты думаешь, что я считаю тебя холодным флегмою». В этом письме много размышлений о жизни, службе, обязанностях. Отвечая на сомнения друга, он высказывается очень откровенно.
Рейнеке был занят наукой, его исследования Белого моря, Рижского и Финского заливов являются важным и надёжным источником для изучения изменений климата, уровня океана, ландшафтов; составленные им карты десятилетиями служили русскому флоту. Он положил начало изучению вековых колебаний Балтики, создал сеть реперов[41] и определил нуль Кронштадтского футштока[42], который и поныне является основой нивелирной сетки нашей страны.
Рейнеке был неутомимым исследователем, фанатиком науки, человеком горячим, и оттого его раздражало равнодушное отношение сотрудников к своим обязанностям. Нахимова это нисколько не удивляло — он и сам видел служебное нерадение других, и вот что он советует другу: «Согласен, для человека с возвышенными понятиями о своих обязанностях непостижимым кажется холодность в других. Но, проживши на белом свете лучшую и большую половину нашей жизни, право, пора нам приобрести опытность философического взгляда или, лучше сказать, время найти настоящую точку зрения, с которой должно смотреть на действия нас окружающих». Опытность зрелого человека, много повидавшего и перечувствовавшего, позволяет Нахимову давать такие советы, а ведь ему только 36 лет. Или уже 36?..
«Не помню, сказал ли кто до меня или самому мне пришло в голову, что в человеческой жизни есть два периода: первый — жить в будущем, второй — в прошедшем. Мы с тобой, коснувшись последнего, должны быть гораздо рассудительнее и снисходительнее к тем, которые живут ещё в первом периоду. Они живут мечтами, для них многое служит рассеянием, забавой, над чем можно смеяться — огорчаться же этим значило бы себя напрасно убивать».
Рейнеке тоже расстроил своё здоровье на службе, и лучший способ его поправить, по мнению Нахимова, — приехать... в Карлсбад. Он уже и с врачами посоветовался, и поговорил с пациентами, страдавшими теми же недомоганиями, что и Рейнеке; к тому же был уверен: «...для душевного твоего расстройства необходима перемена места». Карлсбад подходит как нельзя лучше: «...взгляд на этот образованный уголок Европы, где люди и мыслят, и движутся далеко не так, как мы, займёт и рассеет твою болезненную душу». Так велико было желание помочь другу и быть рядом с ним, что и скучный курорт уже виделся в ином свете, и польза от него, оказывается, тоже была.
Заботливый друг даже подсчитал траты на лечение и поездку — 250 червонцев, и время выбрал — май—июнь, и нашёл много иных доводов, чтобы убедить Рейнеке лечиться: «Решась пожертвовать двумя месяцами... на излечение себя, ты после с новыми силами, а следовательно, и с большими успехами будешь действовать для пользы службы. Мне всё кажется, что несравненно более расстроен в здоровье и из любви ко мне скрываешь настоящее своё положение».
Нахимов не оставляет надежды увидеть Михаила на водах, даже узнав, что тот подумывает о женитьбе. Тем более надо ехать, пока не обзавёлся семьёй: «Поверь, помолодеешь десятью годами, а вместе с тем, конечно, оживёшь душою». Мысли друга о создании семьи Нахимову вполне понятны: «Итак, любезный Миша, уже настало время, когда одиночество начинает нас так сильно страшить! А давно ли, кажется, мы были такими беззаботными, весёлыми, здоровыми юношами?» О женитьбе Рейнеке они не раз говорили в Петербурге, и Нахимову остаётся лишь «желать, чтоб та, которую ты изберёшь спутницей своей жизни, умела понять и оценить твою добрую, благородную, возвышенную душу». Однако Михаил Францевич так и не женился и на воды тогда не приехал. Он переживёт своего друга всего на четыре года и скончается в 1859 году в возрасте 58 лет.
Об оставленных мечтах и исчезнувших надеждах Нахимов часто говорил в письмах из Германии — и неудивительно, ведь выздоровление не наступало. «Да, любезный мой Миша, не отрадно моё положение — четвёртый месяц не сделал ни шагу из комнаты». Всё это время он читал, когда позволяло самочувствие, и занимался английским.
На исходе декабря 1838 года врачи уговорили его остаться в Берлине для лечения искусственными водами. Он согласился — дорога домой не близкая, зима — не лучшее время для путешествия — и лёг в клинику «Шарите». «Об излечении настоящей болезни перестал и думать» и уже остался бы доволен, если бы доктор Диффенбах избавил его от новых недугов — «лома в костях и сыпи на теле».
