Нахимов полностью

О том, как его лечили в «Шарите», Нахимов написал Рейнеке уже из Севастополя, в августе 1839 года, сбежав из знаменитой берлинской клиники. «В Charite сделали меня самым варварским образом, заставивши снова выдержать меркуриальный (ртутный. — Н. П.) курс». После того чуть живому пациенту рекомендовали снова ехать на воды. Но Нахимов уже потерял всякое доверие к берлинским врачам и отправился в Гамбург к доктору Фрике, который лечил совершенно иначе. Но Фрике тоже назначил сначала воды, а потом операцию. От безысходности Нахимов согласился. Операция прошла неудачно — повредили нерв на ноге, так что Нахимов после операции ногу уже не поднимал, а волочил. Воды тоже не помогли, обмороки повторялись. Доктор Фрике объявил, что организм пациента отравлен лекарствами, необходимо «дать натуре отдыха, чтоб она успела переработать всю смесь», и снова приступить к лечению можно будет не раньше, чем через год. «Тогда я решился немедленно возвратиться в Россию».

Адмирал Лазарев, с которым Нахимов переписывался, уже давно советовал ему бросить заграничное лечение и возвращаться в Николаев, «отдаться в руки Алимана» — того самого врача, который ходил в кругосветку на «Крейсере»; теперь он стал главным врачом Черноморского флота. «Нет сомнения, что если он и не так искусен, как некоторые из здешних докторов, то несравненно их добросовестнее и не станет даром кормить меня лекарствами», — писал Нахимов.

Неожиданно для всех, даже для семьи, Нахимов сел на пароход, шедший из Гамбурга через Любек, и через несколько дней прибыл в Петербург. Там его принял начальник Морского штаба генерал-адъютант князь А. С. Меншиков, принял, по словам Сергея Нахимова, «очень ласково», расспрашивал о здоровье и лечении, порекомендовал обратиться к доктору Рауху, у которого лечился сам. Отношение Нахимова к Меншикову в тот период было самое благожелательное, он не только остался доволен приёмом, но советовал Рейнеке обратиться к князю за деньгами на лечение: «...он человек таких благородных и возвышенных чувств, что никак не откажет доставить тебе средства для излечения болезни, приобретением которой ты непременно обязан службе». Наверное, таким и был знаменитый князь Меншиков — «благородных и возвышенных чувств», — когда жил в столице. Но в Крыму, где он командовал армией, отношение Нахимова к нему поменялось — не в лучшую сторону.

Князь советовал не торопиться ехать на море, и у Нахимова появилась мысль: не остаться ли служить в Петербурге? Как писал Сергей, «он просил места в совет флота генерал-интенданта»: но доктор Раух объявил, что местный климат Нахимову вреден. Три недели прожил он в Петербурге, по его словам, «в самом раздражительном состоянии», что вполне объяснимо: болезнь не оставляла, в квартире брата, где он остановился, шёл ремонт и все жили в одной комнате, места службы нет — решают, говорят: «Нужно ждать». Деятельная натура Павла Степановича с такой неопределённостью долго мириться не могла.

Он собрался в один день и уехал в Николаев. Брат и сестра еле уговорили его поехать не в одиночку, а вместе с товарищем — Н. Ф. Метлиным, получившим назначение в порт Сухум-Кале; «но и он, кажется, будет не в пользу» — ранен. «Дай Бог, чтоб его вояж кончился благополучно, я в нём много, много потеряю», — беспокоился о брате Сергей.

Больной Нахимов и раненый Метлин поехали в офицерской тележке. Её описание оставил поручик граф Толстой, который и сам приехал на такой же в Крым: «Нечто среднее между жидовской бричкой, русской повозкой и корзинкой» — словом, то, что не встречается больше нигде, кроме как на просторах России. Ехать в ней на дальние расстояния и для здорового-то испытание, а уж для больного и вовсе мука.

Из письма Нахимова Рейнеке: «Переезд свой на тележке, благодаря судьбе, совершил лучше, нежели ожидал, хотя, не заставши адмирала (М. П. Лазарева. — Н. П.) в Николаеве, должен был противу расчёту протрястись лишних 400 вёрст. Корабль свой нашёл на рейде под флагом адмирала Станюковича. Эскадра на другой день снялась с якоря и пошла к абхазскому берегу для перевозки войск из Субаши в Анапу, тем кончится кампания. Следовательно, я не буду нынешний год в море, теперь без всякого дела, то есть без корабля и экипажа, в Севастополе сижу у моря и жду погоды».

Настроение унылое, мысли о будущем — самые мрачные: «Что для человека в этом мире выше и дороже здоровья! Взгляни на меня — есть и желание, есть голова и смысл, как сделать, да нет сил, так куда я годен, решительно никуда. И никак не рассчитываю долее двух лет служить на море, именно столько времени, сколько нужно для расплаты долгов и то, дай Бог, чтоб хватило сил, а там буду искать берегового места и непременно такого, где бы по возможности было менее дела». До Синопа, после которого имя Нахимова станет известно всей России, оставалось 14 лет, и эти годы будут самыми деятельными в его службе на флоте.