И. Ф. Лихачев, флаг-офицер Корнилова, в статье, посвященной роли Черноморского флота в годы Крымской войны, оценил его возможности и назначение: «Черноморский флот создан был против Турции, и другого для него объекта не было… Полное обладание морем оставалось в руках наших противников… в силу неизбежных обстоятельств флот наш оставался в положении пассивного ожидания». И Корнилов, и Нахимов это прекрасно понимали. Если противник поведет осаду с моря, увести флот из Севастополя, чтобы спасти, невозможно, поскольку единственные пути отступления — через Керченский пролив или Днепровский лиман; но тамошние глубины не позволяли проводить большие корабли. «Во время Крымской войны с нашей стороны много было сделано больших, очень больших ошибок, но… потопление кораблей… не только не может считаться ошибкой, но представляется лучшим, что можно было в данных обстоятельствах сделать»[294], — считал Лихачев.
Лихачев, постоянно находившийся рядом с Корниловым, отметил интересный момент: летом и осенью 1854 года на рабочем столе контр-адмирала можно было видеть описание кампаний Веллингтона в Португалии. Что же так заинтересовало Корнилова в Пиренейских войнах сорокалетней давности?
В 1810 году по приказу Веллингтона на подступах к Лиссабону было построено три линии укреплений. Последняя прикрывала порт Лиссабона, что давало возможность в случае вынужденного отступления погрузить британские войска на корабли и уйти в море. При очевидном различии Лиссабона и Севастополя можно увидеть сходство в действиях союзников в Крыму и продвижении войск французского маршала А. Массены в Португалии. Быстро и скрытно построенные фортификационные линии позволили англичанам защитить Лиссабон от французской армии, которая ушла, не взяв города. Вот почему Корнилов так внимательно читал это описание.
В другой статье, вспоминая события пятидесятилетней давности[295], флаг-офицер Корнилова написал, в чем состояла его обязанность в Севастополе: на случай отступления он должен был подготовить план и средства для возможной переправы гарнизона на Северную сторону. Естественно, разрабатывался этот план секретно, но то, что он был подготовлен заранее, обеспечило быстрый и без потерь отвод войск в августе 1855 года. Эмоциональную вспышку Корнилова, требующего выхода в море для встречи с неприятелем, Лихачев, хорошо знавший своего начальника, отнес на счет пылкого характера этого храброго человека, «силою обстоятельств осужденного на пассивное бездействие».
В день затопления кораблей командам зачитали приказ Корнилова:
«Товарищи! Войска наши после кровавой битвы с превосходным неприятелем отошли к Севастополю, чтоб грудью защитить его. Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах. Он привел двойное число таких, чтоб наступить на нас с моря; нам надобно отказаться от любимой мысли — разразить врага на воде. К тому же мы нужны для защиты города, где наши дома и у многих семейства… Грустно уничтожать свой труд: много было употреблено нами усилий, чтоб держать корабли, обреченные жертве, в завидном свету порядке, но надобно покориться необходимости. Москва горела, а Русь от этого не погибла, напротив, встала сильней. Бог милостив!..»[296]
Нахимов в письме другу Лазарева А. Шестакову не скрывал горечи и радовался, что его учитель не дожил до этой страшной минуты. Но он, как и Корнилов, понимал, что выхода не было: «Флот погиб, но не в честном бою, а затоплен нами не от страха сразиться с сильным врагом на море, а из необходимости пожертвовать им для спасения Севастополя, цену которому Россия узнала только теперь!»296а
Когда на следующее утро неприятель послал пароходы для осмотра берегов, то, к своему удивлению, недосчитался на рейде русских кораблей. И лишь видневшиеся из воды салинги и клотики, словно могильные кресты, указывали последнее место их якорной стоянки. Противник понял, что войти на рейд не сможет.
