«Я не понимаю, — вдруг сказал Титов. — Я, похоже, правда не понимаю, хотя и должен: я же обществознание преподаю. Да, был Советский Союз, стала Россия. Но люди остались те же! Где сопереживание? И дети…»
«Да что дети? При чем тут дети? Дети-то все очень правильно понимают! — вдруг разозлилась фельдшер. Добавила, уже тише: — Мы сами, сами говорим одно, а делаем другое. Мы заврались».
Павел Павлович растерянно улыбался. Он совсем ничего этого не слышал. И я этому очень радовалась.
В общем, за полчаса Павла Павловича довели до дома, поменяли пакетик, дали лекарство.
В это самое время в сельской парикмахерской, накрытой под банкет, елось отличное заливное с хреном, котлеты по-киевски, нарезанные фрукты, белое и красное испанские вина, водка. По словам присутствовавших на банкете, праздник продолжился «живо и весело» — короткие, уже более неофициальные речи чиновников администрации сопровождались игрой на баяне и военными песнями.
(Рахмат, келганингиз учун! Ташаккур, ки омадед! Рахмат, келгенинер Yчуч! Multumesc ca na-ati invedat tara!)
21.04.2008
К общежитию дворников подхожу в шесть утра. Общежитие занимает цокольный этаж: коридор, по обе стороны — маленькие комнаты. На полу — ковры, на стенах — пластиковые цветы, какие обычно кладут на могилы. В общежитии живут киргизы, узбеки, молдаване — шестьдесят человек, по четверо в комнате.
— Опоздала, — говорит комендант общежития тетя Аля. — Все уже на точках.
Меня прикрепляют к Асель — худенькой крохотной девушке со странной птичьей походкой. Асель немедленно закрывает рукой левый глаз, смутившись, объясняет, что упала с лестницы, выскочил синяк. Долго идем молча. Асель то и дело наклоняется и подбирает с земли чьи-то колготки, баночки из-под йогурта, сигаретные пачки. С подозрением смотрит на меня. Наконец не выдерживает:
— Ты объясни, в Москве у всех высшее образование, а мусор с балконов кидают. Зачем?
Заходим в подъезд. Из кладовки Асель достает грабли и метлу. Вначале расчищаем палисадник с тополями. Тополя роняют ветки и сережки — «мусор», и их нужно убрать. Асель ловко разметает «мусор» в несколько дорожек, я сгребаю его в кучи. Сгребается плохо — сережки путаются в траве.
— Деревья — вообще нам враги. Самое плохое время — осень. Листья падают и падают, ты метешь. А они все падают. Я плакала, плакала. Ноги болят, рука болит.
Асель приехала в Россию из киргизского города Ош в октябре прошлого года, вслед за мужем. Дома работала учительницей киргизского. Заканчивала пед. «Учила киргизский, русский, английский, — говорит Асель, махая метлой. — Культурологию, психологию, информатику. Литературу — обе. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок (шварк, шварк!). Айтматов — любимый. Но ваш Есенин тоже здорово пишет».
Асель замирает, облокотившись на метлу, и с выражением читает «Шагане ты моя, Шагане».
У Асель в Киргизии остались трое детей — двух, трех и пяти лет. «Я с ними по телефону раз в неделю разговариваю. Вернусь — не в лицо, так по голосу узнают». В Киргизию ни Асель, ни ее муж еще не ездили ни разу. Зато каждый месяц из своей зарплаты в семь тысяч рублей четыре посылают на родину.
В семь из подъездов начинают выходить первые люди, в семь тридцать к школе тянется поток матерей с детьми. Нас обходят кружной дорогой, будто прокаженных. Асель, кажется, стала еще меньше ростом, торопливо уступает дорогу. Вскоре мне начинает казаться, что я занимаюсь чем-то неприличным. Прохожие при встрече отводят взгляд, старательно изучая асфальт под ногами или верхушки деревьев. На нас обратила внимание только одна очень красивая девушка. Она цокала мимо, в одной руке — сигарета, в другой — мобильный, и мелодично щебетала: «Ну, в общем, отпуск — говно. Мы поехали в Тунис на три недели, то есть на две, а я хотела на три… Куда прешь, ты, дрянь! — это она замешкавшейся Асели. Красавица хотела оттолкнуть Асель, но в итоге сморщилась брезгливо, выронила сигарету на асфальт и замахала рукой, будто отгоняла муху. — Нет, это я не тебе… Так вот, Тунис…».
Метла куцая, метелка отваливается, палка скребет по асфальту. Мусор летит во все стороны. «Не так, не так, — смеется Асель. — Спина заболит. Одной рукой держишься за верх, другой перехватываешь посередине и мети полукругом».
На второй час нашей работы начинает валить снег. Ветер бросает снежинки в лицо, хлещет по щекам. «Переждем?» — спрашиваю. «Ты что! И в снег работаем, и в дождь, и в морозы! Да и где? Общежитие закрыто до полудня, чтоб греться не бегали». Когда мусор сметен в кучки и пора браться за совок, руки отказываются разгибаться.
«А ты хорошая, — говорит Асель удивленно. — Крепкая. Точно русская? Русские — они как королевы».
