Кит даже сумел уговорить Себастьяна, и тот разрешил поставить в саду качели для Иззи. Она часами качалась возле старой яблони, сливаясь с ритмом движений взад-вперед. Она любила смотреть на узоры ветвей и мысленно сочинять разные истории. Себастьян никогда не участвовал в их играх, но однажды, когда они с Китом играли в снап и она не заметила у себя двух одинаковых карт, отец вдруг слегка тронул ее за плечо и кивком указал на стол. Иззи мигом увидела одинаковые карты. Потом она несколько недель вспоминала отцовское прикосновение. Это было похоже на то, как вели себя отцы других девочек. В редких случаях, когда они с Китом пили чай, отец тоже садился за стол. С ними он почти не разговаривал, просто пил чай и читал газету. Но все равно он сидел с ними, а не запершись у себя в кабинете и не требуя, чтобы они говорили потише. Иззи иногда думала: если бы Кит вдруг поселился у них, ее жизнь стала бы значительно лучше.
Адель внимательно смотрела на Люка. Никогда еще она не видела его таким сердитым. Да, он бывал раздраженным, мрачным, погруженным в свои мысли. Но чтобы так измениться от ее слов… У него побелело лицо, глаза под густыми бровями стали почти черными, а губы втянулись внутрь. Их разговор происходил в Люксембургском саду. Они сидели на солнышке, рядом с памятником Мюрже. Люк очень любил этого писателя. Однажды он повел Адель в Гранд-опера на «Богему» и вдохновенно объяснял, почему выбрал именно этот вечер и что составляет славу французского романтизма.
Адель надеялась, что столь знаменитое место будет благоприятным для их разговора, но ошиблась.
– Значит, ты узнала об этом не вчера, – мрачно произнес Люк. – Как давно? Полагаю, несколько недель назад?
– Да, именно так. Но тогда папа находился в тяжелом состоянии и…
– И ты была настолько занята, что никак не могла мне об этом сообщить. Такую важную новость! Или ты решила, что для тебя она не такая уж важная? Или не настолько важная, чтобы делиться ею со мной?
– Люк, ну как ты можешь так говорить? Разумеется, я сочла это очень важной новостью. Но говорю тебе, мы тогда все очень беспокоились за здоровье отца. Я буквально не вылезала из больницы. Все мы. И потом, ты же знаешь, меня несколько недель не было в Париже. Я не хотела рассказывать тебе об этом по телефону. Не знала, как ты к этому отнесешься. Теперь знаю и вижу, что очень рассердила тебя своей новостью.
– Да, я сердит, – спокойным, но полным злости голосом ответил Люк. – Очень сердит. Как ты смела умолчать о своей беременности? Почему ты одна решала, о чем можно или нельзя рассказывать мне?
Адель вдруг тоже потеряла самообладание:
– А ты не заметил, что, когда дело касается наших отношений, мне все приходится решать самой? Если они вообще заслуживают такого названия.
– Что ты сказала? Наши отношения не заслуживают такого названия?
– Да, не заслуживают. Их нельзя назвать отношениями. Люк, ты ничего мне не даешь. Совсем ничего.
– Что? Я тебе ничего не даю?
– Да. Ничего… кроме как перепихнуться со мной, когда тебя это устраивает.
– Не смей говорить со мной таким вульгарным языком, – еще тише произнес Люк. – И больше не смей употреблять это слово или говорить, что я тебе ничего не даю.
– Я сказала правду. Несколько подарков, эпизодические обеды. А помимо этого всего – только секс. И тогда, когда это удобно тебе. Ты очень скуп на время. Мы хоть когда-нибудь проводили с тобой вместе целый день и ночь? Когда такое было, Люк? Ты всегда возвращаешься к жене. Конечно, я должна понять: таково положение вещей. Никаких обещаний с твоей стороны, никаких разговоров. Только красивые фразы о любви. Так знай: мое терпение на
– Адель, я всегда был честен с тобой. Всегда.
– Ты так считаешь? Странная у тебя, однако, честность. Ты говоришь, что любишь меня, обожаешь меня. А затем встаешь и уходишь к своей жене. Интересно, она считает твое поведение честным? Люк, она знает обо мне? Мне всегда это было любопытно.
– Она знает о твоем существовании. Знает, что у меня есть любовница. Это…
