– Одному Богу известно, – устало ответил Джайлз. – Мне она постоянно напоминает, кто в издательстве главный, а то, что я делаю, ей по-прежнему не нравится. Но в финансовых вопросах я все-таки разбираюсь и не готов рукоплескать идеям Венеции. Мама радуется, что она оправилась после той истории с Боем.
– А при чем здесь работа?
– Ты же знаешь: Венецию развод сильно подкосил. Полагаю, мама хотела вывести ее из мрачного состояния.
– Я думала, что «Литтонс» занимается выпуском книг, а не лечением душевных расстройств, – сердито бросила ему Хелена.
Джайлз посмотрел на жену. Ему самому было тошно, но риторика Хелены невольно вызвала у него улыбку.
– Хелена, представляешь, какой сюжет для романа? Тебе не хочется что-нибудь написать?
– Написать могла бы. Только где гарантия, что в «Литтонс» меня напечатают?
– На «Литтонс» свет клином не сошелся. Можно найти другое издательство.
– Джайлз, я вовсе не хочу писать книги. Благодарю покорно. Мне от одной мысли об этом делается худо. Ты говорил отцу, что недоволен приходом Венеции на работу в «Литтонс»?
– Говорил. По его мнению, у меня слишком много возможностей, чтобы себя проявить. Он сказал, что в моем полном ведении находится выпуск учебной литературы и это направление тоже требует дальнейшего развития. Здесь отец прав. Есть одна до жути милая женщина – Уна Диллон. Она открывает в Блумсбери книжный магазин для студентов и преподавателей университета. Думаю, мы можем установить с ней самые тесные контакты. Главное, чтобы ее магазин не прогорел в первые месяцы.
Хелена издала звук, означавший, что она больше не в состоянии продолжать этот разговор, и пошла наверх, в комнатку, которая все чаще служила ей спальней.
Неужели снова?.. Боже, только не это.
Адель с трудом выбралась из кровати и поплелась в ванную. К счастью, не опоздала. Через пять минут она вернулась в постель и легла, устроившись на подушках. Три утра подряд. Вывод напрашивается сам собой. Но ведь это так несправедливо. Особенно сейчас, когда стало чуть-чуть полегче и она снова смогла подрабатывать, выполняя поручения Седрика и других фотографов, оставляя Нони на попечение доброй мадам Андре, консьержки. Деньги, получаемые Аделью, помогали оплачивать счета и хотя бы немного разжимали тиски строгой экономии, внося некоторое разнообразие в монотонную жизнь на третьем этаже дома, не имевшего центрального отопления. Заботы о ребенке. Заботы о Люке. Заботы, заботы, заботы. Иногда Адель вспоминала свою жизнь на Чейни-уок, где слуги делали все, о чем она просила. Достаточно было сказать, в какое время она хочет обедать, и обед подавали в столовую, не требуя ее присутствия у плиты. Если ей не хотелось самой садиться за руль, шофер отвозил ее туда, куда она пожелает. У нее была горничная. В Париже ее прежняя лондонская жизнь казалась ей нереальной. Естественно, Адель никому не говорила, что ей тяжело. Люк думал, что она очень счастлива. Она и была счастлива, однако оборотной стороны этого счастья Люк не видел и не чувствовал. Его целыми днями не было дома. Он занимался тем, что создавал и поддерживал благоприятное впечатление об издательстве Константена: обедал с авторами, встречался с издателями и прочими нужными и влиятельными людьми. Устав за день, он возвращался к своей très chère famille [55] , как он называл Адель и ребенка. Пока его не было, Адель убирала квартиру, ходила в магазины, готовила еду на крошечной плите и, конечно же, возилась с маленькой Эноной. Она стирала пеленки, по-прежнему опасаясь ворчливо шипящей водогрейной колонки, протирала малышке пищу через mouli légumes [56] и возила гулять, толкая коляску по дорожкам Люксембургского сада.
– Я просто безумно счастлива, – заявила она Венеции, приехав на короткое время в Лондон.
Нони – так они с Люком сокращенно называли Энону – был месяц от роду. Адель привезла ее в переносной детской кроватке, сплетенной из пальмовых листьев.
– Люк изумительно о нас заботится. Но жизнь в Париже тяжелая. Очень тяжелая. Я здорово устаю и любую помощь приняла бы с благодарностью.
– Даже не представляю, как ты справляешься, – сказала Венеция. – Помню, когда появился Генри, мне помогали няня и сиделка.
– Обычно нуждаешься в том, что можешь себе позволить, – устало отозвалась Адель. – К счастью, Нони – спокойный ребенок, иначе я сошла бы с ума. А так она дает мне поспать хотя бы часть ночи.
– Ангел ты мой. Поживи у меня несколько дней. Наша Нэнни прекрасно управится с Нони, а ты отдохнешь.
– В этот раз не могу. Возможно, в следующий приезд. А сейчас я постараюсь собрать что-нибудь из старого постельного белья и прочих нужных мне вещей. Говорю тебе, внешняя сторона моей парижской жизни не очень-то соответствует le grand amour [57] , о которой Люк постоянно говорит.
– Неужели ты в таком трудном положении? – спросила Венеция и тут же пожалела о своем вопросе.
Она ведь ездила в Париж и своими глазами видела жилище сестры. Еще до появления Нони квартирка показалась ей невообразимо маленькой.
