В Шартре она сделала весьма абсурдный поступок, понапрасну тратя время и рискуя лишиться машины и всего находившегося там имущества. Адель остановила машину в непосредственной близости от собора, вывела детей, заперла двери, и они втроем направились под величественные и мрачноватые своды. У лотка свечницы она купила две свечи, зажгла и подала детям.
– Maman, мы будем молиться? – спросила Нони, с радостью принимая правила новой игры.
– Да, нам стоит помолиться. Мы должны поблагодарить Бога за заботу и попросить Его и дальше помогать нам в пути. – (Нони послушно закрыла глаза и сложила руки.) – И еще мы должны помолиться за папу. Не забудь.
– Конечно же не забуду.
Взяв детей за руки, Адель медленно повела их по собору, наслаждаясь его бархатной темнотой. Они останавливались у боковых приделов, зажигали свечи возле молитвенных скамеечек. И вдруг ее охватил страх за оставленную машину. Старый «ситроен», который все эти дни служил им ковчегом.
К счастью, машина оказалась в целости и сохранности.
Она была права, что снова ехала по крупным дорогам. Деревни становились все опаснее. В домах запирали двери и ставни, опасаясь вторжения и в то же время являясь легкой добычей для грабителей. В Шартре она слышала, что беженцы грабили кафе, забирая всю еду и ломая мебель на дрова для костров. Из небольших церквей похищали ценности.
Но самый большой ужас вызывала немецкая армия, части которой появлялись словно из воздуха…
Адель сразу поняла, почему заглох двигатель. Дело было не в перегревшемся моторе. Машина, ползущая еле-еле, сжигала больше бензина. Но до сих пор ей удавалось поддерживать в моторе жизнь, хотя стрелка расхода топлива уже более пяти миль как застыла на нуле. Оставалось загадкой, почему мотор еще работал. Впрочем, скоро загадка перестала существовать. Стук двигателя прекратился, и в кабине стало тихо.
Ее поразило собственное спокойствие. Она была готова к этому, отчего и взяла коляску. Слава богу, она догадалась взять коляску. Слава богу.
– Мамочка, ты что делаешь?
– Развязываю коляску, дорогая. Нам придется некоторое время идти ножками. У машины кончился бензин.
– Вот и хорошо. Я устала от машины.
– Я тоже.
Только бы не начался дождь. Минувшей ночью он лил как из ведра. Адель открыла чемоданы, внимательно оглядывая содержимое. В коляску много не возьмешь. Газовую плитку, скорее всего, придется оставить. Адель вздрогнула при мысли, что могло бы быть, попади осколок снаряда в газовый баллон. Из безусловно нужных вещей первое место занимали подгузники (их осталось совсем мало). Потом консервы и консервный нож, бутылки с водой (всего две), последняя бутылка вина и драгоценные сигареты. Два блока Адель отдала за воду. «Голуаз» оказался отличной валютой.
Повесив на плечо рюкзак, где были ее деньги и паспорт, Адель посадила Лукаса в коляску.
– Я хочу идти, – заявила Нони.
– Хорошо. Только обязательно держись за ручку коляски. Я не хочу, чтобы ты потерялась.
Оставлять машину было ужасно тяжело, словно бросаешь верного друга.
– Au revoir, – сказала она, погладив капот. – Et merci [69] .
– Мам, с кем ты говоришь?
– С машиной.
– Это глупо, – с упреком сказала Нони.
– Я знаю.
Пешее путешествие оказалось страшнее. Машина давала хотя бы некоторую защиту. А толпы беженцев становились все угрюмее и опаснее. Общая беда не сделала людей сплоченнее. Галантность, воспитанность, учтивость – все это, словно тонкая пленка, стерлось в первые же дни. Теперь люди боролись за выживание, за пищу, за воду. Вскоре у Адели начали гудеть ноги. Ее обувь не была приспособлена для ходьбы, и она быстро натерла пятки. Начнись сейчас налет, им негде будет укрыться. Слава богу, немцы больше не показывались.
Зато дети радовались новым впечатлениям. Сидящий в коляске Лукас безмятежно улыбался матери. Нони, бежавшая рядом, не подавала признаков усталости.
– Так лучше, – говорила она. – А мы уже близко?
– Близко.
Спустя четыре часа они достигли окраины Тура.
Адель пыталась найти хоть какое-то пристанище, но безуспешно. Каждая гостинца, даже самая маленькая, была переполнена. С нею говорили через двери, запертые на все засовы. Не помогали никакие мольбы. Вид усталых, измученных детей тоже не трогал ничьи сердца. Нони больше не улыбалась. Она горько рыдала, а побледневший Лукас уже не плакал, а молча смотрел, перевешиваясь через борт коляски. Адель предлагала заплатить в несколько раз дороже. Бесполезно. Ей объясняли, что мест нет. Никаких, даже в коридоре. Наконец, после двух безуспешных часов скитаний по улицам, Адель увидела открытую дверь местной школы. Мужчина – он оказался директором – уже готовился закрыть дверь, но, увидев отчаявшуюся Адель и двоих детей, вдруг кивнул и жестом пригласил внутрь. Ей дали один матрас на троих.
Это была первая ночь, когда они спали с относительными удобствами. Конечно, для троих матрас был маловат, но зато мягкий. Адель смогла вытянуться во весь рост. Она накрыла детей одеялом, взятым из машины, поцеловала их и пожелала спокойной ночи. Нони, обрадованная неожиданно подвернувшимся ночлегом, улыбнулась и сонно пролепетала:
