– Здесь мы храним неприкосновенный запас. Шоколад, галеты и все такое. Это на случай немецкого вторжения. Так что, если отец тебе чего-нибудь пришлет, половину отдашь сюда. Договорились? Тогда, если нам придется выдерживать осаду, будет чем полакомиться. Хорошо?
Иззи согласно кивнула:
– Хорошо. Только я не думаю, что папа пришлет мне сладкое. Наверное, сейчас он думает не о конфетах, а о чем-то более важном.
– Ну, мало ли. Я тут слышал, прадед рассказывал, какие пайки им давали во время осады. Знаешь, не очень-то вкусно. Яичный порошок, сгущенное молоко. Такое не по мне.
– А он считает, что будет осада?
– Да. Ее можно ждать в любой день. Немцы выбросят десант на парашютах. У нас тут есть правило: если увидишь спускающегося парашютиста – в саду или в другом месте, – нужно звонить в колокол. В тот, что на террасе. Тогда прадед возьмет винтовку и застрелит врага.
– Так просто и застрелит?
– Конечно, – ответил Генри. – Они должны знать, что мы не шутим. Ты же не будешь приглашать немцев на чай и спрашивать, не страшно ли было лететь. Но нашего колокола мало. Надо будет кого-то послать в деревню. Там в церкви колокола помощнее. Сразу все узнают, что началось вторжение.
– Понимаю, – сказала Иззи.
Она начинала волноваться. Отец никогда не говорил, что немцы могут спуститься прямо в сад их дома в Примроуз-Хилл.
– И вот еще что. Немцы могут применить тактику маскировки. Поэтому нужно подозревать всех. Особенно монахинь. Прадед говорит: монашеская одежда – излюбленный вид маскировки. Тогда нужно попытаться с ними заговорить. Если услышишь, что они говорят как-то не так, сразу беги и звони в колокол. Но только не раньше.
– Послушай, Генри, разве настоящая монахиня станет спускаться на парашюте? – спросила Иззи. – Тут и без разговоров понятно, что это никакая не монахиня, а переодетый немец.
Генри несколько смутился: он явно об этом не подумал.
– В общем-то, да. Настоящим монахиням незачем прыгать с парашютом. Просто нужно держать ухо востро. Прадед говорит, что иностранец обязательно допустит какую-нибудь ошибку. Вот на этом мы их и поймаем. Но все равно, Иззи, здесь здорово. Правда, у нас еще не было ни одного налета. Это жутко несправедливо. Как сирена завоет, мы думаем: «Ну, началось». А это опять учебная тревога. Было бы так отлично прятаться в подвалах. Когда начнутся налеты, нам там и спать придется. Но интереснее всего смотреть на собачьи бои. Несколько уже было, вот только далеко от нас.
– Собачьи бои? Здесь так много собак?
– Дурочка! У военных летчиков это означает воздушный бой. Наши парни сражаются с немцами. Мы все время надеялись, что какого-нибудь немца подобьют и он рухнет поблизости. Но пока, увы! А уж мы бы ему показали… Если бы он еще был жив. В Кенте мы бы постоянно видели воздушные бои. Зря нас оттуда увезли… Но ты не дрейфь, Иззи. Выше нос. И не бойся, мы тебя защитим.
Иззи эти бравые заверения почему-то не слишком успокаивали.
Дверь кабинета Венеции открылась. На пороге стояла мать.
– Венеция, ты уже посчитала себестоимость?
– Какую себестоимость?
– Какую себестоимость? – вслед за дочерью повторила Селия. – Где ты витаешь? Я спрашивала тебя о себестоимости нашей новой детективной серии.
– Нет, – угрюмо ответила Венеция.
Она вела себя совсем как в детстве, когда обнаруживалось, что она не приготовила урок.
– Почему ты до сих пор этого не сделала? Венеция, ты же понимаешь, насколько это важно. Мы должны выдерживать сроки, потому что…
– А мне все равно, – тихо произнесла Венеция.
– Что ты сейчас сказала?
– Я сказала, что мне все равно, – уже громче и почти со слезами в голосе повторила Венеция.
Селия смотрела на дочь.
– Венеция, я знаю, как тебе тяжело. Но ведь и всем остальным не легче. Ты же не можешь вот так просто взять и наплевать на дела. Когда война закончится – а она обязательно закончится, – заботы издательства снова займут главное место. Они и сейчас не потеряли своей значимости. Люди продолжают читать, и спрос на книги есть. Из армии поступают большие заказы. И потом, я всегда… Я часто убеждалась, насколько полезна работа и как здорово она помогает отвлечься от тягостных мыслей.
– А я в этом не убеждаюсь, – бросила матери Венеция. Ее лицо вспыхнуло. Глаза сердито сверкали. – Мне работа ничуть не помогает. Я сейчас и думать о работе не могу. Я так волнуюсь за всех, кого нет рядом. За Боя, за Адель, за Кита и, само собой, за Джея с Джайлзом. Сейчас с ними все в порядке. Казалось бы, не о чем волноваться. Но это не может продолжаться до самого конца войны. Джайлза уже могли бы убить. И что с детьми, я тоже не знаю. Вдруг с ними что-то произошло? – Венеция торопливо провела рукой по лицу, смахивая слезы.
Селия подошла к столу, присела на стул:
– И?
– И что?
– Тебя ведь еще что-то тревожит.
– Нет.
– Венеция, а мне кажется, что да.