– Я не хочу его надевать.
– Кит, ты простудишься.
– Я же тебе сказал: мне все равно.
– Тогда я сама повяжу тебе шар. Нагни голову. Не туда. В мою сторону. Вот так. Готово. – Она тщательно повязала ему шарф и подоткнула концы. – Отлично. Теперь ты не замерзнешь. Идем. Давай руку. Осторожнее, здесь ступенька. Хорошо.
Они вышли на террасу. Кит едва держался за руку Иззи, всем видом показывая, что ему это не нужно.
– Кит, сегодня чудесный день. Честное слово.
– Ты только что говорила, что сегодня холодно.
– Да. Холодно. Но солнце светит ярко. Трава на полях тронута инеем.
– Прости, Иззи. Я знаю, у тебя самые лучшие намерения. Но я… я еще не привык. Не сегодня. Пойдем обратно в дом.
– Но…
– Иззи, я сказал, что хочу вернуться в дом. Сейчас же. Пожалуйста, отведи меня обратно.
– Хорошо, Кит. Не хочешь гулять, пойдем в дом. Повернись. Теперь сюда… Ой, извини. Не увидела этот столб.
Она почти сразу сообразила, какие слова произнесла и каково ему было их слышать. Она не увидела столб. Всего-навсего столб. Зато она видела все остальное. А он теперь не видел ничего. Совсем ничего…
Причиной случившегося была сила гравитации, о которой как-то летом он рассказывал матери. Тогда же он говорил, что резкий поворот самолета вызывает у летчика временную потерю сознания.
У него на хвосте цепко висел «Мессершмит-110». Немец вынырнул невесть откуда. Кит знал: единственный способ разделаться с ним – это немедленно развернуться. Такое он проделывал множество раз, и сила гравитации всегда была его союзницей.
Но на этот раз она не захотела ему помочь. Потеря сознания продолжалась дольше обычного, и эти несколько секунд оказались роковыми. Кит упал и ударился головой о приборную доску. Удар был невероятно сильным, после чего он уже надолго потерял сознание. Самолет стал падать, но этого он уже не помнил. Самолет упал прямо в море. Но случилось чудо: другой летчик спас его от «мессершмита». Вторым чудом было то, что немец не успел повредить самолет Кита. Машина плюхнулась на воду, а не нырнула носом вниз. Плюхнувшись, самолет перекувырнулся, и Кита выбросило из кабины в воду. На нем был спасательный жилет. Вскоре Кит пришел в себя и никак не мог понять, почему вокруг так темно. Он решил, что сейчас ночь и нужно спокойно ждать, когда рассветет. Тогда его обязательно найдут и спасут. Все говорили, что ему невероятно повезло.
Невероятно повезло. Не погиб, не обгорел, не покалечился. Всего-навсего ослеп. Полностью. До конца жизни. На все шестьдесят или семьдесят лет, если ему удастся столько прожить.
Его захлестывало отчаяние. Жуткое отчаяние. Он жалел, что не погиб. Тогда все было бы кончено. Какое-то время по нему горевали бы. Родители. Семья. Себастьян. А потом научились бы жить без него. И все бы кончилось, вместо нынешнего тягостного продолжения.
Что он теперь будет делать? На что он годен? Слепой адвокат? Такие были, но что-то он не слышал, чтобы они добивались особых успехов. Слепой священник? Это встречалось чаще. Были проповедники, которым слепота ничуть не мешала произносить вдохновенные проповеди. Но ведь он даже не закончил учебу. У него никогда не будет работы. Он никогда не сможет заниматься чем-то серьезным и настоящим. Только и остается, что сидеть, думать, гулять, держась за чью-то руку, и слышать от других, какой чудесный сегодня день.
И еще… Катриона.
Она приехала сразу же, как узнала о случившемся. Сидела возле его кровати, держала его за руку, говорила, что всегда будет его любить. Она обещала быть его глазами и уверяла, что нет никаких препятствий для их дальнейшей совместной жизни. Ему это очень помогло. Появилась хоть какая-то надежда на будущее.
Кит в тот момент не думал, как это осуществится. Он просто слушал Катриону, и ему становилось лучше.
Разумеется, он ей сказал, что не берет с нее никаких обязательств. Она вовсе не должна связывать свою жизнь с ним, если у нее есть сомнения. Даже спросил, нужен ли ей муж, с которым ей придется возиться до конца жизни. Он знал, что обязан это сделать, обязан нарисовать перед ней честную картину будущего, какое ее ожидает, если она свяжет с ним жизнь. В ответ Катриона стиснула ему руку и сказала, что это ее не пугает. Она хотела такого мужа, как он, и готова к возможным трудностям.
– Чтобы доказать тебе это, я скажу родителям, что желаю официально объявить о нашей помолвке.
– Дорогая, – прошептал Кит. Из его незрячих и бесполезных теперь глаз текли слезы, и она их, конечно же, видела. – Дорогая моя Катриона. Я очень, очень сильно тебя люблю. Но я боюсь, что не смогу…
– А ты не бойся, – сказала она, целуя ему руку. – Я теперь буду беспокоиться за нас обоих. Начиная с этого дня. Ты скажешь своим родителям, я – своим. Договорились?
Его родители вели себя изумительно. Даже мать. Катриона ей понравилась. Кит это почувствовал. Селия назвала ее очаровательной.
