Он начал копать там, где, по его мнению, должна была быть голова. Копал сбоку — не хватало еще вонзить лезвие прямо в лицо Бену. Земля — мягкая и влажная после недавнего дождя — все-таки поддавалась с трудом, и, несмотря на прохладу ночи в горах, уже через пятнадцать минут Уильям насквозь промок от пота. Если Бен действительно умер от тифа… Это вообще возможно? Его не держали в тюрьме с остальными солдатами, а как командира поселили у семьи Тобермори. Каким образом он подхватил тиф? К тому же вместе с ним скончались бы и другие люди, ведь эта зараза очень быстро распространяется.
Если
Лопата ударилась о что-то твердое, и Уильям внезапно замер, мышцы подрагивали. Нервно сглотнув, он продолжил копать — уже медленнее.
Тело было завернуто в грубую мешковину — так казалось на ощупь, разглядеть он не мог. Уильям присел на корточки и стал доставать землю руками, надеясь, что подбирается к голове. Желудок сжался в узел. Уильям решил дышать через рот — вонь все равно чувствовалась, хотя и не так сильно, как он ожидал.
Нащупав что-то округлое, Уильям сделал глубокий вдох и стал пальцами искать край ткани. Неужели зашита? Нет, вот кончик.
Можно было взять фонарь, но тогда бы его заметили. Хорошо, что не принес. Уильям вытер грязные ладони о брюки и аккуратно отодрал слой мешковины, приставший к коже. Ткань оторвалась с таким жутким звуком, что Уильям чуть не выронил ее. Он уже хотел убежать, однако заставил себя коснуться мертвеца.
Не так уж противно, тело еще не начало разлагаться. «Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?»[129] Что там ответил могильщик в ответ — лет девять? Что ж, тогда… А ведь в Лондоне он с Беном и Адамом ходил на «Гамлета»…
Уильям подавил неестественное в данных обстоятельствах желание рассмеяться и провел ладонью по лицу трупа. Нос широкий и короткий, а у Бена заостренный, хотя, конечно, в процессе разложения… Пальцы заскользили к виску — вдруг получится достать приличный локон волос, — и тут у него перехватило дыхание.
У мертвеца не было уха. Черт возьми,
Уильям осел на пятки, посмотрел наверх и шумно выдохнул. Голова кружилась, перед глазами мелькали звездочки.
— Боже. — Стало легче дышать, его переполняло чувство благодарности, а вместе с ним и подкрадывающегося ужаса. — Слава тебе, Господи! И что
Мне снился приятный, но бессвязный сон про светлячков и осенние листья. Светлячки были не зелеными, а красными и живыми искорками мелькали среди деревьев; если они касались желтых листьев, те обугливались. В вечернее небо поднимался столб дыма с резким, как у табака, запахом, и я шла прямо под его пеленой, держа сигарету в руке и болтая с Фрэнком…
Проснулась я со спутанными мыслями: сначала подумала, как здорово снова увидеть Фрэнка, потом вдруг: «Сны не пахнут, правда?» и «Я же не курю», и тогда…
— Господи! Мы горим! — Я в панике вскочила и никак не могла выпутаться из покрывала. Чердак уже окутало густым дымом, парящим прямо у меня над головой; кашляя, Джейми схватил меня за руку и стащил с постели.
— Быстрее, — хриплым, как у ворона, голосом сказал он. — Некогда одеваться, бегом вниз!
Я успела лишь взять ночную рубашку и натянуть ее через голову, пока мы пробирались к краю чердака. Джейми уже поставил лестницу и стал спускаться, громко крича остальным. Голос звучал надтреснуто. Я последовала за мужем.
Было слышно, как трещит огонь, пожирая бумагу. Запахло плавящейся клеенкой.
— Это в типографии, — в ужасе проговорила я, догоняя Джейми на кухне. — В типографии. Горят Библии — словолитня…
— Разбуди детей. — Полы рубашки развевались, когда он побежал к двери, ведущей в типографию, и захлопнул ее. Именно оттуда шли клубы дыма. Я бросилась в комнату Фергуса и Марсали, где на верхнем полуэтаже спали дети вместе с Дженни.
К счастью, дверь оказалась закрыта, сюда дым еще не проник. Я зашла к ним, крикнув: «Пожар! Пожар! Вставайте!», и поспешила за лестницей, слыша, как Фергус чертыхается на французском, а Марсали озадаченно повторяет: «Что? ЧТО?»
Липкими от пота руками я взялась за гладкую деревянную лестницу и приставила ее к верхнему уровню.
— Дженни! Жермен! — вопила я что есть мочи, однако дым добрался и на эту высоту. Я стала кашлять, глаза слезились, из носа текло. — Джо-о-ан!
