Голова закружилась, и я обнаружилась, что моя собеседница облачена в сандалии и легкую накидку, расшитую золотом, и на запястьях, лодыжках у нее блестят и звенят многочисленные браслеты: железо, бронза, серебро, вставленные там и сям драгоценные камушки словно алые, зеленые и синие капли. Черные волосы вздыбились начесанной волной, на них легла сверкающая диадема, заструились от ушей к плечам не серьги даже, а настоящие мини-люстры, только без лампочек.
Передо мной стояла жрица одной из вавилонских богинь, скорее всего, Иштар.
Через миг видение исчезло, я пошатнулся от слабости, заскрежетал зубами так, что сам поморщился.
— А сейчас он у вас? — Тоня смотрела на меня с тревогой.
Серебристый нетбук был воткнут за ремень, скрыт от любопытных глаз под джемпером. Я мог соврать, не моргнув глазом, и хотя я не Энтони Хопкинс и не Гоша Куценко, сейчас моих способностей лжеца хватило бы.
Но ведь Я, Господь, призвал тебя в правде, и буду держать тебя за руку и хранить тебя, и поставлю тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме — из темницы!
Достаточно было лжи в моей жизни, слишком много обманывал я и себя, и других. Может, хватит?
И последний месяц я писал правду, и в мемуарах, и тем более в «Навуходоносоре», и когда пытался включить в тексты обман — было такое, было — то не мог, становилось противно, и он шарахался от меня.
Так что нет.
— У меня, — сказал я. — И ты… — На этот раз волна слабости сопровождалась не глюками, а темнотой: перед глазами словно оказался плотный занавес. — …ты можешь его отобрать… Сейчас я и от котенка не отобьюсь. Вон стул… давай, шарахни им меня по голове… Вернешься со славой, сам Фрол тебя похвалит и наградит! Что ты медлишь? — И я шагнул девушке навстречу, шатаясь и дергаясь, точно сломанный робот. — Вот он, твой шанс!
Меня колотило от злости, собственная нелепая болтовня, что странно, прибавила сил.
— Нет… ну как… я не могу… — Тоня замотала головой, на глазах ее выступили слезы.
Да, одно дело подсыпать человеку клофелин в бухло, чтобы он мирно уснул, но совсем другое — отоварить того же человека чем-то тяжелым по черепу, чтобы он совсем не мирно отключился. Итог вроде бы один и тот же, но вот средства в первом случае куда как гуманнее… кажутся, на первый взгляд.
— Еще ты можешь выскочить из номера и пойти к Шапоклякович или к Тельцову. Рассказать им, что я тут! И после этого тебя примут в большую литературу… Публикации, премии, рецензии, интервью, слава… Хочешь? — Я сделал еще шаг, хотя он дался мне неимоверным трудом: ноги весили словно ростральные колонны, мышцы не слушались.
— Нет! — воскликнула Тоня с пылом. — Никогда! Они предатели России! Либерня!!
Ее лицо исказилось, на миг вернулся вавилонский облик, грозный и величественный.
— Ну тогда… — Я сам не знал, что скажу дальше, обойма слов внезапно опустела, а новую впавший в ступор мозг выдать отказался.
Но Тоня сама бросилась ко мне и затараторила:
— Садитесь, Лев Николаевич! Вам же плохо! Вы же сейчас упадете!
— Опять на «вы»? — выдавил я. — После того, что между нами было?
Она покраснела, но схватила меня за плечо, точнехонько за один из синяков, отчего я зашипел и дернулся. Испуганно всхлипнула, но руку не убрала, и аккуратно, словно древнего старца, усадила меня на кровать.
В этот самый момент дверь распахнулась и в номер ворвалась Бакова.
— Что тут у вас? — спросила она, покачиваясь и лупая фиалковыми глазищами. — Тооооня? Вы познакомились?
— Мы давно… знакомы, — буркнул я.
— Я принесла тебе пожрать! — Ирка взмахнула бананом, словно мечом, и потрясла огромной плюшкой, будто скипетром. — Теперь ты спасен, Лэээв! Я никому не сказала о тебе! Только Инке, по боооольшооому секрету!
Я застонал и прикрыл глаза.
Инка растреплет Ольке и Наташке, те еще кому-нибудь, и через час вся конференция будет знать, в каком номере прячется избитый Лев Горький, надежда русской прозы, восходящая звезда литературы и прочая, прочая, прочая.
— Мне надо убираться отсюда, и быстро, — сказал я. — Иначе они меня найдут и… убьют.
В последнем я сомневался, но Ирку надо было привести в чувство.
— У меня есть машина, — сказала Тоня. — Я могу подогнать ее к корпусу, только вот… как тебе выйти? Я помогу… нельзя допустить, чтобы ты попал в руки предателей России!
Да, через крышу я не смогу, сил не хватит спуститься по пожарной лестнице. Выбираться же через коридор и первый этаж, отсвечивая избитой мордой — не вариант, меня наверняка ждут и за выходом присматривают.
— Что-нибудь придумаем. — Ирка вручила мне еду, и я остервенело вцепился в плюшку. — Только мне надо умыться, чуток очухаться…
В дверь заколотили, я едва не подавился, кусок встал поперек горла.
— Кто? — спросила Тоня дрожащим голосом.
— Это снова я! — отозвался литератор Борменталь, и у меня отлегло от сердца. — Продолжим? Еще бухла принес!
