На этот раз я услышал, как открылась дверь в номер, и швырнул нетбук в мусорное ведро, прикрыв сверху рваной бумагой. Вломившийся в туалет Паша посмотрел на меня с подозрением, и даже заглянул в душевую кабину и под раковину, туда, где между стеной и трубой оставалось немного пространства.
Но под кабину и тем более в мусорку он не полез.
Дальше все повторилось — одни били меня, стараясь попасть туда, где уже болело; другие просили отдать им текст, рассказать, где он, взывали к совести, пытались купить или запугать; я не отвечал, я словно был не тут, а где-то вдалеке, и просто ждал, когда все это закончится. Процесс был долгий, скучный, болезненный и совершенно бессмысленный, и в голове моей рефреном отдавались слова, произнесенные два с половиной тысячелетия назад:
«Тогда низведу тебя с отходящими в могилу, и к народу, давно бывшему, и помещу тебя в преисподних земли, в пустынях вечных, с отшедшими в могилу, чтобы ты не был более населен. Ужасом сделаю тебя, и не будет тебя, и будут искать тебя, но уже не найдут тебя вовеки».
Все эти Шапокляковичи с Тельцовыми и правда не могли меня найти, хотя старались.
В этот раз меня не стали даже класть на кровать, бросили прямо на полу, среди раскиданных вещей. Мелькнула мысль, что можно бы позвонить в полицию, но я вспомнил, что телефон они у меня отобрали… эх, если бы я догадался это сделать после первой «сессии»!
Хотя что тогда?
Здравствуйте, я писатель Лев Николаевич Горький, звоню из пансионата «Лесная сказка», где проходит конференция «Литература свободы», и коллеги пытают меня и бьют, хотят отобрать текст! Что? Нет, я трезвый… Нет, и наркотиков я тоже не принимал! Шутка? Вы с ума сошли? Нет, Эрнест Хэмингуэевич Дюма и Джоан Роулинговна Донцова в избиении не участвуют! Это критик Шапоклякович и прозаик Тельцов! Пришлите наряд! Трубку не кладите! Эй…
Ну да, любой страж порядка решит, что бухие в жопу писателя словили белочку и развлекаются.
Смыв кровь с лица, я вытащил из мусорной корзины нетбук и принялся натягивать плащ. Запершие меня тут гордые свободные творцы со светлыми лицами не подумали об одной вещи, может быть, потому, что их никогда не селили с простыми смертными на втором этаже, а только в люксах на четвертом… Фишка в том, что я мог выйти из номера в любой момент, просто до сей минуты я этого не очень хотел.
Тут можно было работать, хотя периодически случались вынужденные перерывы на избиение — сущая мелочь.
За окном лежала крыша столовой, и чтобы попасть на нее, надо было только перешагнуть через подоконник. Я не знал, как с нее спуститься, но подозревал — должна быть лестница для тех, кто зимой сбрасывает снег, и для тех, кто занимается ремонтом и всяким прочим.
Сумерки сгущались, и это играло мне на руку.
Ручка на раме повернулась бесшумно, холодный и сырой воздух погладил мое лицо. Спрятанная в туфле флешка болезненно впилась в пятку, и я нагнулся, чтобы ее вытащить, переложить в карман, впился в живот угол засунутого за пояс нетбука.
Эх, если бы я мог наглухо закрыть за собой окно… чтобы они гадали, куда я делся!
Медленно, пошатываясь, я двинулся вдоль ряда окон, большей частью темных, занавешенных изнутри. Уже через пять шагов колени задрожали, вернулось головокружение, и я понял, что спуститься по лестнице будет тяжеловато… Эх, где волшебник в голубом вертолете, когда он больше всего нужен, или лучше рыжая волшебница с темными глазами.
Очередное окно было освещено, занавеска отдернута, и я невольно заглянул внутрь.
Девушка со светлыми волосами стояла посреди номера, пытаясь застегнуть на спине лифчик. Я видел спину, округлые полупопия, обтянутые синими джинсами, и казалось мне, что все это я созерцаю далеко не в первый раз.
Потом она повернулась и узрела меня.
В первый момент лицо Ирки Баковой, моей бывшей пассии, исказилось от ужаса, рот открылся, глаза стали как апельсины. Из горла ее даже вырвался крик, точнее, предисловие к крику, резкий кудахтающий возглас, не перешедший в испуганный вопль лишь потому, что она меня узнала!
Страх сменился дичайшим, невероятным изумлением, и, колыхнув объемистыми грудями, запакованными в лифчик, Ирка ринулась к окну.
— Лэээв?! Чтооо с тобооой? — провыла она, распахивая створку.
— Свет гаси! Быстрее! И сидим тихо! — рявкнул я, закрывая за собой раму и поворачивая ручку.
Занавеска с шелестом отделила нас от мира за окном, щелкнул выключатель, и мы оказались в полумраке.
— Что случилось? Что с тобой? — Бакова подскочила ко мне. — О боооже!
— Тихо, — повторил я, поскольку снаружи уже доносились раздраженные, полные гнева голоса: тельчата заглянули в клетку и обнаружили, что плененный попугайчик взял, да и сделал крылышки, и сейчас они полезут на крышу, и попытаются разобраться, куда я делся.
Занавеска выглядела плотной, щелей в ней я не оставил, но все равно сел на пол и сгорбился, чтобы меня точно не увидели снаружи. Тело отозвалось на все эти движения бешеным головокружением и болью в дюжине мест, я едва снова не потерял сознание, удержался на самом краю.
