В 23 часа Бессьер приехал в ставку Наполеона, расположившегося в избе ткача у моста в деревне Городня, примерно в 100 километрах юго-западнее Москвы, и сообщил императору, что считает занятую Кутузовым позицию дальше по дороге «неприступной». Когда Наполеон в 4 часа следующего дня выехал [с небольшой свитой] на рекогносцировку (с противоположного склона оврага не было видно ничего, кроме деревни), его едва не захватил отряд иррегулярной русской конницы. Казаки с криком «ура!» подскакали почти вплотную и были рассеяны 200 гвардейскими кавалеристами{2365}. Позднее Наполеон, рассказывая Мюрату эту историю, смеялся, но на случай плена стал носить на шее флакон с ядом. «Дело становится серьезным, – заявил он Коленкуру за час до рассвета 25 октября. – Я все время бью русских, но это ни к чему не ведет»[286]{2366}. (Это не совсем так. Поражение Мюрата при Тарутине стало крупной неудачей, пусть сам Наполеон в битве не участвовал.)
Фэн рассказывает, что Наполеона «потрясло» количество раненных при Малоярославце и тронула их участь. Погибли и получили ранения восемь генералов, в том числе Дельзон{2367}. Дальнейшее продвижение по Калужской дороге почти наверняка привело бы еще к одной кровопролитной битве, а отход на север, к складам на дороге Москва – Смоленск, по которой они пришли месяц назад, позволял этого избежать. Имелся и третий вариант – идти через Медынь и Ельню, где ожидало пополнение из Франции. (О Ельне Наполеон писал 6 ноября: «Местность, как говорят, красива и располагает достаточными припасами»{2368}.) Если бы французы (несмотря на то что из карт не было понятно состояние дорог в том районе) избрали этот путь, они явились бы в Смоленск до первого сильного снегопада. Повлияло ли на ход мысли Наполеона то обстоятельство, что Великую армию теперь обременял огромный хвост из фургонов, телег, пленных, маркитантов и добычи? Документов на этот счет нет. Но Наполеон определенно принимал в расчет 90 000 солдат Кутузова, которые сопровождали его левый фланг до самой Ельни: растянувшаяся на сто километров армия оказалась бы уязвимой в нескольких местах. Движение вслепую (кошмар квартирмейстера) казалось рискованнее возвращения по Можайской дороге. По крайней мере, Наполеон знал, что там имелись запасы хлеба, но этот путь был гораздо длиннее и фактически предполагал крюк в несколько сотен километров к северу как раз тогда, когда приближалась зима.
Наполеон редко созывал военный совет (в 1806–1807 годах, воюя с Россией и Пруссией, он не сделал этого ни разу). Воскресной ночью 25 октября в Городне изба ткача (ее пространство было разделено простыней на спальню и кабинет императора) видела мучения маршалов и генералов, которых Наполеон настойчиво расспрашивал перед принятием критически важного решения. «Эта бедная хата невежественного ткача, – вспоминал один из его адъютантов, – заключала в своих стенах императора, двух королей и трех генералов»{2369}. Наполеон сказал, что дорого доставшаяся победа при Малоярославце не компенсирует разгром Мюрата при Тарутине и он намерен прорываться на юг, к Калуге, к защищающим эту дорогу главным силам русской армии. Мюрат, страдавший из-за взбучки, согласился и призвал немедленно наступать на Калугу. Даву высказался за южный, в тот момент не обороняемый русскими маршрут – через Медынь и нетронутые плодородные земли севера Украины и, если все пройдет благополучно, вернуться на главную дорогу в Смоленске на несколько дней раньше Кутузова. «Железный маршал» опасался, что преследование Кутузова по Калужской дороге уведет Великую армию еще дальше вглубь России, но не позволит навязать ему генеральное сражение до снега, а поворот армии к дороге Можайск – Смоленск породит задержки, заторы и затруднит снабжение.
«Целью был Смоленск, – записал Сегюр. – Идти ли туда через Калугу, Медынь или через Можайск? Между тем Наполеон сидел за столом; голова его была опущена на руки, которые скрывали его лицо и, вероятно, отражавшуюся на нем скорбь»[287]{2370}. Большинство присутствовавших считали маршрут Боровск – Можайск – Смоленск наилучшим, поскольку часть армии уже стояла в Боровске, по пути к Можайску, и при ней находилось множество пушек, не употребленных при Малоярославце. Они напомнили, «сколь изнурительным это изменение направления [чтобы догнать Кутузова] окажется для кавалерии и артиллерии, уже бывших в изнеможении», и что это лишит французов «всякого преимущества», которое им требовалось иметь над русскими. Раз уж Кутузов «не стал удерживать превосходную позицию при Малоярославце и там сражаться», крайне маловероятно, чтобы он вступил в бой в 100 километрах оттуда. Это мнение отстаивали Евгений Богарне, Бертье, Коленкур и Бессьер. Мюрат яростно критиковал план Даву, предлагавшего идти к Медыни, поскольку это значило подставить неприятелю фланг. Два маршала, уже давно конфликтовавшие, вступили в перепалку. «Хорошо, господа, – заключил Наполеон, заканчивая совет, – я решу сам»[288]{2371}.
