Наполеон избрал северный маршрут: обратно к Смоленску. В письменных источниках мы находим всего одно объяснение его выбора (вероятно, самого важного за все время правления). Наполеон попросил Бертье написать Жюно следующее: «26-го мы выступили против них, но они [русские] отошли; [Даву] отправился им вдогонку, но холод и необходимость избавиться от раненых, бывших при армии, вынудили императора идти к Можайску, а оттуда – к Вязьме»{2372}. Но это нелепо: удобнее всего напасть на врага тогда, когда он отступает. Севернее, скорее всего, было гораздо холоднее, а нужды раненых никогда прежде не влияли на стратегию. Через много лет, когда Гурго попытался возложить на Мюрата и Бессьера вину за выбор маршрута, Наполеон поправил: «Нет. Я был хозяином, и вина лежит на мне»{2373}. Как персонаж шекспировской трагедии, он избрал гибельный путь, хотя ему были доступны и другие. Позднее Сегюр назвал Малоярославец «злосчастным полем, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах, где началось великое крушение нашего счастья»[289]. Русские выразились проще, но не менее точно, указав на памятнике: «Малоярославец – предел нападения, начало бегства и гибели врага».
Как только Кутузов понял, что Наполеон уходит, он развернул армию и, подгоняя противника, начал «параллельный марш». Русский полководец нападал, замечая слабое место, но не позволял французам нанести решительный контрудар. Наполеону уже доводилось отступать (из-под Акры и от Асперн-Эсслинга), но оба этих случая не идут в сравнение с отступлением из России, особенно когда в конце октября температура упала до –4 ℃. Лабом в своей книге «Преступление 1812 года» вспоминал, что позади постоянно слышались взрывы, «издали походившие на раскаты грома»: французский арьергард сжигал зарядные ящики. Лошади, которые должны были их везти, пали – иногда из-за того, что ели гнилую солому с деревенских крыш. В Уваровском, около Городни, Лабом видел «многочисленные трупы солдат и крестьян, младенцев с перерезанным горлом, убитых девочек, подвергшихся надругательству»{2374}. Поскольку Лабом принадлежал к той же армии, что и преступники, у него не было причин сгущать краски. Бесчинства начались, когда исчезла дисциплина.
Солдаты, у которых еще оставался хлеб, «прятались, чтобы без свидетелей съесть его»{2375}. 29–30 октября армия тащилась (она уже не маршировала) мимо Бородинского поля, усыпанного «костями, обглоданными голодными собаками и стервятниками». Там же нашелся французский солдат со сломанными ногами, который два месяца питался травой, кореньями и найденными у погибших крохами хлеба. Спал он в брюхе павшей лошади. Хотя Наполеон приказал везти выживших на повозках, вскоре их без церемоний столкнули{2376}. К концу октября даже генералы не ели ничего, кроме конины{2377}. 3 ноября под Вязьмой была сорвана попытка русских окружить Даву. Ней, Евгений Богарне и раненый Понятовский вернулись ему на помощь. Необычно большое количество попавших здесь в плен французов (3000 человек) показывает, насколько Великая армия была близка к моральному разложению.
Впервые сильный снег пошел 4 ноября, когда французы в беспорядке отступали от Вязьмы. «Многие, гораздо больше страдая от сильного холода, чем от голода, бросали снаряжение, – вспоминал Лабом, – и ложились у больших костров, ими разведенных, но, когда приходило время выступать, у этих бедолаг не находилось сил подняться, и они предпочитали плен продолжению марша»{2378}. Это само по себе требовало мужества, если принять во внимание слухи о том, что обращение крестьян и казаков с пленными французами мало чем отличалось от действий турок, калабрийцев и испанцев, которые заживо сдирали с врагов кожу. Крестьяне выкупали пленных у казаков по два рубля за голову. «Счастливчиков» просто раздевали и оставляли на морозе, однако пытки сделались обыденностью (этим объясняется высокий показатель самоубийств во время отступления){2379}. Но и массовая сдача в плен частям русской регулярной армии была подобна смертному приговору: в одной колонне из 3400 пленных в живых остались лишь 400 французов, в другой – 16 из 800. Когда крестьяне захватили пятьдесят французских солдат и похоронили их заживо в яме, «мальчик-барабанщик отважно повел обреченных за собой и прыгнул в могилу»{2380}. Имеются отдельные рассказы и об альтруизме. Лабом упоминает, например, французского солдата, поделившегося пищей с голодающей русской женщиной, найденной им на кладбище сразу после рождения ею ребенка. Но в целом картины отступления теперь напоминали ад Иеронима Босха{2381}.
