Еще 15 000 переживших переправу пропали между Березиной и Вильной[296]. 14 декабря Неман перешел – последним – Ней, у которого к тому времени набралось едва 400 пехотинцев, 600 кавалеристов и 9 орудий{2446}. (В походе ни один маршал не погиб, но четверо получили ранения.) В следующие несколько недель мелкие группы отставших догнали армию. Некоторое их количество по пути на запад потихоньку перебили прусские крестьяне. Вся центральная группировка Великой армии теперь насчитывала менее 25 000 солдат, из них около 10 000 боеспособных{2447}. Учитывая даже французские части из корпуса Макдональда и пришедшее из Франции 60-тысячное подкрепление, Наполеон в конце года смог собрать в Польше и Германии прискорбно немногочисленную армию, к тому же отчаянно нуждавшуюся в артиллерии и кавалерии{2448}. Многие части были укомплектованы лишь на 5 %. Так, от 66-тысячного корпуса Даву осталось 2200 человек. Из 47 864 боеспособных солдат у Удино осталось 4653 человека. Из 51 000 солдат императорской гвардии уцелело чуть более 2 000. Из перешедших Альпы 27 397 итальянцев домой возвратилось менее 1000 (и из 350 королевских гвардейцев погибли все, кроме 8). Из 500 голландских гвардейских гренадер в живых осталось 36 человек{2449}. Из 400 храбрых понтонеров, спасших армию на Березине, снова увидели Голландию лишь 50 человек.
В конце декабря 1812 года Александр I обедал с Софией Тизенгауз [в будущем – Шуазель-Гуфье], литовской дворянкой и писательницей, в Вильне. (Мюрат месяцем ранее оставил город.) Александр упомянул о «светло-серых глазах» Наполеона, «столь проницательных, что трудно выдержать его взгляд»[297], а потом промолвил: «Какая блестящая карьера еще предстояла этому человеку!.. Он мог дать Европе мир; это было в его власти, и он этого не сделал! Теперь чары его рассеяны!»{2450} Собеседница Александра отметила, что император несколько раз повторил последнюю фразу.
«Видя, что он сделал за двадцать дней пребывания в Париже, – отмечал в мемуарах маршал Сен-Сир, – необходимо признать, что его внезапный отъезд из Польши был благоразумным поступком»{2451}. Наполеон бросился в круговорот дел, поскольку понимал, что очень скоро русские соединят усилия с пруссаками и, возможно, с его тестем, австрийским императором Францем, чтобы сначала изгнать французов из Польши и Германии, а затем попытаться лишить его трона. Наполеон, надеясь справиться с последствиями русской катастрофы, развил (по выражению графа Моле, вскоре получившего пост министра юстиции) «бешеную активность, возможно превосходящую все демонстрируемое им прежде»{2452}. Гортензия, поспешившая в Тюильри, нашла бывшего отчима озабоченным, но настроенным решительно: «Он показался мне измученным, издерганным, но не надломленным. Я часто наблюдала, как он выходил из себя по пустякам, например из-за дверей, оказавшихся открытыми тогда, когда они должны были быть закрытыми и наоборот, или из-за слишком яркого или слишком слабого света. Но в миг трудностей или невзгод он совершенно владел собой». Гортензия попыталась ему польстить, спросив: «Но, верно, и ваши враги понесли огромный урон?» Наполеон ответил: «Да, несомненно. Но это меня не утешает»{2453}.
