К 13 февраля Наполеон получил внушающие глубокую тревогу новости о том, что Австрия собирает по меньшей мере 100-тысячную армию. Вскоре Меттерних предложил ему «посредничество» для поддержания мира в Европе – идея, мало подходящая союзнику. В долгом разговоре с Моле в бильярдном салоне Тюильри тем вечером Наполеон откровенно высказался о некоторых предметах. Он лестно отозвался о Марии-Луизе и сказал, что она напоминает Анну Австрийскую, свою предшественницу: «Ей прекрасно известно, что такой-то голосовал за казнь Людовика XVI, и известны происхождение и репутация каждого, но она никогда не демонстрирует предвзятости ни к старорежимной знати, ни к цареубийцам». Затем Наполеон заговорил о якобинцах, «в Париже довольно многочисленных и очень опасных», и заявил: «Покуда я жив, эта сволочь не шевельнется. Они вполне узнали меня 13 вандемьера и понимают, что я всегда готов их растоптать, если у меня будут неприятности»{2472}. Наполеон знал, что его враги во Франции и за границей «после русской катастрофы осмелеют». Поэтому он принял решение: «Я должен провести еще одну кампанию и взять верх над этими чертовыми русскими: нам нужно прогнать их обратно к их границам и заставить расстаться с мыслью снова их покинуть»{2473}. После этого Наполеон пожаловался на своих маршалов: «Нет ни одного, который умеет командовать другими, и все они не умеют ничего, кроме как повиноваться мне»{2474}.
Наполеон признался Моле, что имел виды на Евгения Богарне, пусть тот «лишь посредственность». Он посетовал, что Мюрат «обильно оросил бумагу слезами», когда писал своим детям, и признался, что и сам страдал от «отчаяния» при отступлении из Москвы, так как, продолжал Наполеон,
мне самому понадобились годы на то, чтобы научиться владеть собой, чтобы не выдавать чувств. Лишь недавно я был покорителем мира, командиром крупнейшей и лучшей армии современности. Теперь этого нет. Если подумать, то я сохранил свое хладнокровие. Я бы даже сказал, что сберег свое неизменно хорошее настроение… Не думайте, что у меня нет чувствительного сердца, как у других людей. Я даже довольно добрый человек. Но с ранней моей юности я старался заставить молчать эту струну, которая теперь не издает у меня уже никакого звука. Если кто-нибудь скажет мне перед битвой, что моя обожаемая до безумия любовница испустила последний вздох, это оставит меня равнодушным. Но моя скорбь будет ничуть не меньше, чем если бы я поддался ей… а после битвы я оплакал бы свою любовницу, если бы у меня нашлось время. Как вы думаете, совершил бы я все, что совершил, без этого самообладания?{2475}
Столь суровый самоконтроль может казаться нам чуждым, но в то время его почитали добродетелью. Умение владеть собой, несомненно, помогало Наполеону бороться с превратностями судьбы. Самообладание он проявил и 14 февраля, когда выступил на открытии Законодательного корпуса и Сената. Очевидец отметил, что Наполеон взошел по ступеням трона под аплодисменты депутатов, «хотя их лица выдавали бесконечно большее беспокойство, чем его»{2476}. В первом после возвращения из русской «пустыни» большом выступлении перед депутатами Наполеон объяснил свое поражение «непомерной и преждевременной суровостью зимы, навлекшей на… армию ужасные несчастья». Он известил о разрешении своих «разногласий» с папой римским, заверил, что в Испании всегда будет править династия Бонапартов, и сообщил, что профицит торгового баланса Французской империи («даже с закрытыми морями») составляет 126 млн франков{2477}. (Три дня спустя Монталиве обнародовал данные, подтверждающие все сказанное императором, как очень часто бывает при диктатуре.) «После разрыва Амьенского договора я четырежды предлагал [Англии] мир, – напомнил он, в этом случае справедливо, и прибавил: – Я никогда не заключу никакого мира, кроме мира почетного, достойного величия моей империи»{2478}. Выражение «коварный Альбион» иногда употребляли еще во времена Крестовых походов (и оно появляется в «Оде на смерть Ланна»), но в широкий обиход оно вошло с 1813 года с подачи Наполеона{2479}.
