где Наполеон приказал разгрузить своих вьючных лошадей и где он ел. Он наблюдал, как армия проходит в самом плачевном состоянии. Невозможно представить, что он чувствовал в глубине души. Внешне он выглядел безразличным, равнодушным к ничтожному состоянию своих солдат… и, хотя французы и союзники бросали ему в лицо многочисленные проклятия и ругательства, он был способен безучастно их выслушивать{2422}.
Наполеону это было в новинку: прежде он слышал восторженное «Да здравствует император!», в худшем случае – добродушное подтрунивание. Значительную часть армии составляли нефранцузы, не имевшие столь же сильных мотивов для подчинения, и потому ропот превратился в открытое недовольство. У Березины, однако, отличились швейцарцы, вестфальцы, баденцы и гессенцы, не горевшие желанием принимать участие во «французской» войне: большую долю орденов Почетного легиона за бои по обе стороны реки получили швейцарцы и вестфальцы. (Солдаты четырех швейцарских полков получили 34 ордена{2423}.)
Наполеон, проведя ночь в деревенской избе на хуторе Занивки, преодолел шаткий мост в полдень 27 ноября. «Я только что перешел Березину, – написал он Маре в Вильну, – но плавающий на реке лед делает мосты очень ненадежными… Очень холодно. Армия очень устала. Я не буду терять ни минуты и отправляюсь в Вильну, чтобы немного восстановить силы»{2424}. В целом, как считается, Березину по неустойчивым, но в конечном счете пригодным мостам Эбле перешло более 50 000 солдат, в том числе отставшие от своих частей. 28 ноября, когда стал приближаться Витгенштейн, Виктор разрушил мосты, и около 15 000 отставших солдат и 8000 сопровождавших армию гражданских, не успевших переправиться накануне ночью, были оставлены на милость русских. «На мосту я видел несчастную женщину, – вспоминал граф де Рошешуар, французский эмигрант. – Она сидела, свесив ноги с моста, они вмерзли в лед. Она сутки прижимала к груди замерзшего младенца. Она умоляла меня спасти дитя, не ведая, что протягивает мне бездыханное тело!»{2425} В конце концов казак, выстрелив ей в голову, «положил конец ужасной агонии». На восточном берегу осталось более 10 000 экипажей (берлины, коляски, фаэтоны и так далее), уцелевшие вопреки настойчивым предписаниям Наполеона сжечь их. Там были, как писал Ланжерон, «священные сосуды московских церквей, одежды священников, вышитые драгоценными камнями ризы, золоченые кресты с церкви Святого Ивана Великого, коллекции гравюр, камеи, антики, масса книг из чудных библиотек Бутурлина и Разумовского, серебряная посуда, фарфор»[292]{2426}. Прусский офицер, через десять лет посетивший эти места, увидел, что «печальные сувениры лежат… грудами, перемешанные с костями людей и животных, черепами, оловянными бляхами, патронными сумками, уздечками, обрывками гвардейских шапок»{2427}.
Генерал Милорадович достиг Борисова 29 ноября, Кутузов – 30 ноября. На мемориальном камне, поставленном в Студенке, сказано, что именно здесь русская армия под командованием Кутузова «завершила разгром наполеоновских войск». Это совершенно неверно, и адмирал Чичагов, упустивший шанс сделать это, не пережил своего позора. Наполеон принял совет Удино и изменил план, продемонстрировав, как обычно, оперативную гибкость. Он действовал быстро, блестящим маневром увлек русских на юг и всего за два дня целиком переправил армию по двум импровизированным мостам. Это несомненное чудо избавления, однако, обошлось настолько дорого, что одним из обозначающих катастрофу выражений во французском языке стало une bérézina. «Пища, пища, пища! – утром 29 ноября написал Наполеон Маре с западного берега. – Невозможно представить себе все ужасы, которые эта непослушная масса совершит в Вильне, если не предоставить ей пищу. Возможно, армия не придет в себя вплоть до Немана. В Вильне не должно быть иностранных агентов. Теперь армия выглядит не слишком хорошо»{2428}.
3 декабря, достигнув Молодечно (72 километра к северо-западу от Минска), Наполеон издал самый известный из своих бюллетеней – 29-й. Он целиком возложил вину на погоду («столь суровое время года») и писал, что «с наступившими вдруг морозами» (до –27 ℃) «лошади падали каждую ночь не сотнями, а тысячами… Вся конница осталась пешею, артиллерия и обозы без лошадей… Мы принуждены были большую часть своих пушек, также военных и съестных припасов оставить на дороге или истребить. Армия, бывшая 6-го числа [ноября] в самом лучшем состоянии, 14-го [ноября] уже совсем переменилась; она лишилась конницы, артиллерии и обозов».
