Для французских финансов кампания 1812 года обернулась катастрофой. До 1811 года франк сохранял паритет с фунтом стерлингов, его курс к английской валюте даже слегка повысился. Бюджет 1810 года показал небольшой профицит (9,3 млн франков), и доходность государственных ценных бумаг составляла посильные 6 %. Но после обнародования печально известного 29-го бюллетеня доходность ценных бумаг подскочила до 10 % (признак недостаточной уверенности в перспективах Наполеона), и в 1812 году правительство сумело справиться с дефицитом (37,5 млн франков) лишь благодаря дополнительному налогообложению и продаже государственной собственности. Последняя принесла, по сравнению с прежними распродажами, немного денег, поскольку покупатели опасались не удержать права на это имущество. Когда на публичных торгах за государственные земли стоимостью 370 млн франков удалось выручить всего 50 млн, налог с продаж пришлось увеличить на 11,5 %, а налог на землю – на 22,6 %{2480}. Кроме того, сам Наполеон принял некоторые меры экономии, объявив сенешалю, что желает «меньше поваров, меньше посуды, блюд и т. д.»: «В походе за столом, даже моим собственным, подавать суп, отварное блюдо, жаркое, овощи, без десерта»{2481}. Теперь офицеры не могли выбирать между вином и пивом, а пили то, что им подавали. На предложение министерства внутренних дел 10 % жалованья префекта тратить на похороны, если он умирал в своей должности, Наполеон отозвался: «Отказать. К чему искать поводы потратить больше?»{2482} Каталонской армии больше не посылали вино, коньяк, овес и солонину, поскольку всего этого хватало на месте. «Все сделки, заключенные генералом [Гийомом-Матье] Дюма, неразумны, – отозвался Наполеон о планах генерал-интенданта снабжения крепостей на Одере. – Он, по-видимому, считает, что деньги – это просто грязь»{2483}. Перед походом в Россию все общественное строительство было заморожено, и проекты остались незавершенными. В 1813 и 1814 годах, когда массовая мобилизация казалась нескончаемой, а военные расходы оставались высокими, наблюдался еще больший дефицит.
Хотя в начале января 1813 года Фридрих-Вильгельм III предложил отдать генерала Йорка под трибунал за Таурогенскую конвенцию о взаимном нейтралитете с русскими, он просто тянул время. После Тильзита Пруссия стремительно модернизировалась, и теперь Наполеон имел дело совсем с другим врагом, нежели при Йене почти семью годами ранее. Страна преобразовывалась; стимулом для реформ послужило поражение, а образцом – наполеоновская военно-административная модель. Бароны фон Штейн и фон Гарденберг, генералы фон Гнейзенау и фон Шарнхорст требовали «революции в хорошем смысле слова», которая, устранив «старые предрассудки», разбудит «дремлющие силы» Пруссии. Шли радикальные реформы финансов и управления. Кроме прочего, были ликвидированы многие внутренние таможенные пошлины, вредные монополии, отменены ограничительные меры, крепостное право, снят запрет на выбор профессии, места жительства и владение землей. Появился свободный рынок труда, было упорядочено налогообложение, а министры непосредственно отчитывались главе государства. Были отменены запреты для евреев относительно владения имуществом, вступления в брак и передвижений{2484}.
Что касается военной сферы, то в Пруссии подверглось чистке высшее командование (из 183 генералов, числившихся в должности в 1806 году, до 1812 года дослужили только 8). Недворяне получили доступ к офицерским чинам. В кадетских школах были введены экзамены, отменены телесные наказания, а все мужское население государства организовано в ландвер (ополчение) и ландштурм (резерв). К 1813 году военный мундир носило более 10 % пруссаков (более, чем в любой другой стране). При этом в следующие два года почти постоянной войны в прусской армии оказалось меньше, чем во всех прочих, дезертиров{2485}. Генеральный штаб был реформирован, и в недалеком будущем Пруссия смогла выставить прекрасных командиров, например генералов фон Бюлова, фон Блюхера, фон Тауэнцина и фон Бойена{2486}. Наполеону пришлось признать, что пруссаки, по сравнению с первыми кампаниями, стали гораздо сильнее. (Эту мысль он выразил довольно грубо: «Эти животные кое-чему научились»{2487}.) Очень слабым утешением стало то, что пруссаки многому научились у него самого. (Военные реформы эрцгерцога Карла после аустерлицкого разгрома копировали многие рецепты Наполеона. Некоторые нововведения Барклая де Толли в России после Фридланда также их повторяли.) Введение к 1812 году во всех европейских армиях корпусной организации, сделавшей войска союзников гораздо маневреннее, стало данью уважения французам – и угрозой для них.
