28 февраля 1813 года Фридрих-Вильгельм III подписал в Калише (территория современной Польши) союзный договор с Александром I. Царь обязался содействовать возвращению Пруссии к ее границам до Тильзитского мира и выставить против Наполеона 150-тысячную армию, если сами пруссаки выставят 80 000 солдат. Договор был подписан не ранее, чем англичане начали доставлять в балтийские порты вооружение, припасы и обмундирование для обеих армий. Евгению Богарне пришлось уйти из Берлина, оставив гарнизоны в Магдебурге, Торгау и Виттенберге. Русская полевая армия уже осадила французов в Штеттине, Кюстрине, Шпандау, Глогау, Торне и Данциге, ее составляли теперь всего 46 000 пехотинцев и 10 000 казаков, хотя и ожидался вскоре подход 61 000 пруссаков. Союзники намеревались идти к Дрездену, чтобы заставить Саксонию отложиться от Наполеона, и рассылали казачьи отряды по северу Германии, чтобы инициировать мятежи в ганзейских городах и в Рейнском союзе.
«В случае малейшего оскорбления со стороны прусской деревни или города сожгите их, – приказал Наполеон Евгению Богарне 3 марта, – и даже Берлин»{2488}. К счастью, сжечь столицу Пруссии уже не представлялось возможным, поскольку в тот же день ее заняли русские. «Нет ничего менее относящегося к военному делу, чем избранная тобой линия, – писал Наполеон, недовольный поступками Евгения. – Опытный полководец встал бы лагерем перед Кюстрином»{2489}. Кроме того, он пожаловался, что не получает ежедневно рапорты от начальника штаба Евгения: «Я узнал о том, что происходит, из английской прессы». Еще сильнее Наполеон разозлился на Жерома, пожаловавшегося на высокие налоги на содержание Магдебурга и других крепостей, которые приходится платить вестфальцам. «Эти меры оправданы состоянием войны; их применяли с самого начала времен, – бушевал Наполеон. – Ты увидишь, во что обходятся 300 000 солдат, которых я держу в Испании, и все войска, которые я собрал в этом году, и 100 000 кавалеристов, которых я снаряжаю… Ты вечно споришь… Все твои доводы лишены смысла… Какой прок в уме, если ты так ошибаешься? Зачем тешить свое тщеславие, досаждая тем, кто тебя защищает?»{2490} Перед посылкой 4 марта подкрепления в Магдебург Наполеон прошелся с командующим по знакомому списку: «Безусловно убедитесь, что на ногах у каждого солдата пара обуви, еще две пары – в ранце, что ему уплачено сполна, а если нет, рассчитайтесь. Убедитесь, что у каждого солдата в патронной сумке сорок зарядов»{2491}.
Наполеон в письме Монталиве сообщил, что собирается посетить Бремен, Мюнстер, Оснабрюк и Гамбург, причем – сообразно новому духу экономии – в указанных городах его постой и почетный караул «не должны стоить стране ничего»{2492}. Это была хитрость, попытка ввести противника в заблуждение относительно своих перемещений. В Гамбург не стоило ехать и по другой причине: 18 марта туда явились казаки и, как и рассчитывали союзники, в ганзейских городах вспыхнули мятежи. Мекленбург первым вышел из Рейнского союза. К концу марта положение Наполеона осложнилось настолько, что он признался Лористону (теперь командующему обсервационным корпусом на Эльбе), что уже не рискует делиться с Евгением Богарне планами обороны Магдебурга и Шпандау, так как не пользуется шифром, а письмо «могут перехватить казаки»{2493}. Ко всему, Швеция согласилась предоставить Шестой коалиции 30 000 солдат в обмен на английскую субсидию в 1 млн фунтов стерлингов, а в начале апреля генералу Пьеру Дюрютту с немногочисленным гарнизоном пришлось оставить Дрезден.
Именно тогда Наполеон заговорил с Моле о вероятном возвращении Франции к ее «прежним», то есть довоенным границам 1791 года.
Я всем обязан своей славе, – сказал он. – Если я пожертвую ею, меня не станет. Моя слава дает мне права… Если я принесу нации, которая так жаждет мира и устала от войны, мир на таких условиях, которые заставят меня самого устыдиться, она утратит ко мне всякое доверие, и вы увидите, что мой авторитет погибнет, а влияние будет утрачено{2494}.
