За бутылками асти, открытыми по случаю праздника, и обильной выпечкой, доставленной монахинями из Кераско, Наполеон откровенно говорил о событиях предыдущих дней. Он винил себя в бессмысленных потерях у Коссерии в битве при Миллезимо, вызванных его «нетерпением разделить австрийскую и пьемонтскую [сардинскую] армии». Он рассказал, что стоял в Дего двумя годами ранее, когда командовал артиллерийской колонной. Тогда Наполеон предложил аналогичный план вторжения, но военный совет его отверг. «В армии во главе со мной ничто не будет решаться таким образом», – сказал Наполеон и прибавил, что совет собирают, лишь если требуется «трусливое прикрытие», чтобы распределить вину{282}.
Наполеон объявил сардинцам, что накануне ночью он расстрелял солдата за изнасилование, и дипломатично похвалил их за стратегический отход 17 и 21 апреля: «Вы дважды очень ловко избежали моих когтей». Наполеон показал Коста де Борегару маленький чемодан с личными вещами: «Когда я был простым артиллерийским офицером, у меня было гораздо больше излишеств, чем теперь, когда я главнокомандующий». Наполеон беседовал с сардинцем час, за это время взошло солнце. На Коста де Борегара произвело впечатление знание Наполеоном истории Пьемонта, художников и ученых. Наполеон сравнил свои маневры с «боем младшего Горация, державшегося от трех своих врагов на расстоянии, чтобы по очереди обезоружить их и перебить». Наполеон признал, что он не самый молодой из французских генералов, но согласился, что его возраст дает преимущество. «Молодость почти обязательна для командования армией, – заявил он Коста де Борегару, – ведь для такой сложной задачи необходимы бодрость духа, дерзновенность и гордость»{283}.
На следующий день после подписания перемирия Наполеон сообщил об этом в Париж: он понимал, что, заключая соглашение с иностранной державой, превысил свои полномочия – не говоря о том, что, будучи добрым республиканцем, позволил сардинскому королю Виктору-Амадею III сохранить престол. «Это перемирие, заключенное с одним крылом армии, дает мне время ударить вторым, – написал он. – Мои колонны на марше; Больё бежит, но я надеюсь догнать его»{284}. Рассчитывая прекратить придирки Парижа, Наполеон пообещал наложить на герцога Пармы «контрибуцию» в несколько миллионов франков и потребовал 15 млн франков от Генуи. «Контрибуции», собираемые в Северной Италии, позволили Наполеону выдавать солдатам половину жалованья серебром, а не презренными территориальными мандатами (mandats territoriaux) – непрерывно обесценивающимися бумажными деньгами{285}. Саличетти (Наполеон нашел ему должность в Итальянской армии, явно простив за происшествие в антибской тюрьме) пришло в голову довольно логичное решение: сначала платить солдатам, а остальные деньги отправлять нуждающейся в деньгах Директории. Ничто, кроме проигранной войны, не деморализует страну так сильно, как гиперинфляция, и Директория, после вандемьера возглавляемая Баррасом, отчаянно нуждалась в звонкой монете, которую присылал Наполеон. Это во многом объясняет, почему члены Директории, негодовавшие и даже боявшиеся его успехов в Италии и Австрии, лишь однажды предприняли робкую попытку его сменить.
«Не оставляйте в Италии ничего такого, что наше политическое положение позволяет вам забрать, – наставляли они Наполеона, – и что может быть нам полезным»{286}. Наполеон с энтузиазмом выполнял эту часть своих обязанностей. Он решил, что Италия (по крайней мере, те области, которые сопротивлялись ему) лишится не только своей казны, но и великих произведений искусства. 1 мая он писал гражданину Фэпу: «Пришлите мне ведомость картин, статуй, кабинетов и древностей в Милане, Парме, Пьяченце, Модене и Болонье»{287}. У правителей названных территорий имелись все основания опасаться: многие из их главных сокровищ предназначались для парижской галереи, называвшейся со времени открытия в 1793-м и до 1803 года Центральным художественным музеем (Musée Central des Arts), до 1815 года – Наполеоновским музеем (Musée Napoléon), а после – Лувром.
Назначенные Наполеоном знатоки-французы, выбиравшие шедевры для изъятия, утверждали, что отправка в Париж лучших образцов западного искусства сделало их гораздо доступнее. «Прежде приходилось преодолевать Альпы и колесить по целым провинциям, чтобы удовлетворить это просвещенное и благородное любопытство, – писал в 1814 году преподобный Уильям Шепард, англичанин, – но теперь итальянские трофеи собраны почти под одной крышей и открыты всему миру»[33]{288}. Как указывала английская писательница и переводчица Энн Пламптр, бонапартистка, большую долю того, что забрали французы, римляне (например, консул Луций Муммий) когда-то увезли, в частности, из Коринфа и Афин{289}.
