У генерала Зеботтендорфа, командующего австрийским арьергардом, для защиты моста имелись 3 батальона пехоты при 14 орудиях, и 8 батальонов пехоты и 14 эскадронов кавалерии находились в резерве: итого до 9500 солдат. На то, чтобы обойти их, ушли бы дни, и отступающий Больё наверняка скрылся бы. Наполеон решил захватить мост немедленно. К 17 часам он сосредоточил здесь 30 пушек и послал 2000 кавалеристов на север и юг, чтобы искать брод через реку. Затем он построил на задворках Лоди колонну Дальманя (3500 солдат) и произнес вдохновенную речь. («Нужно искать отклик в душе, – высказался однажды Наполеон о своих речах перед боем. – Это единственный способ возбудить людей»{295}.) Затем Наполеон приказал Бертье удвоить интенсивность артиллерийского огня и в 18 часов отправил 27-ю и 29-ю полубригады легкой пехоты на мост – прямо под австрийскую картечь. Точнее, объединенные карабинерные роты полковника Пьера-Луи Дюпа сами вызвались участвовать в почти безнадежной атаке, чуждой всякому инстинкту самосохранения. Как раз эту «галльскую ярость» Наполеон нередко стимулировал, когда в речи напирал на честь мундира и подстегивал патриотический пыл.
Первые вошедшие на мост французы были сметены и отброшены, но некоторые, спрыгнув в неглубокую реку, продолжали стрелять из воды. Наполеон посылал на мост все новых и новых людей. Французы захватили и удержали мост, отбив контратаки австрийской пехоты и кавалерии. Когда на правом берегу появился французский егерский полк, отыскавший брод, австрийцы организованно (как у них было заведено) отступили. Пять дней спустя австрийцев оттеснили к реке Адидже, и Наполеон вошел в Милан[35].
Захват моста в Лоди быстро занял главное место в наполеоновской легенде, хотя здесь Наполеон имел дело лишь с арьергардом австрийцев, а общие потери противников составили около 900 человек. Нужно было иметь исключительное мужество для того, чтобы идти по длинному и узкому мосту навстречу картечи, и некоторые из офицеров, которые вели в тот день солдат (среди них Бертье, Ланн и Массена), стали лучшими военачальниками Наполеона[36]. (Артиллерийский капитан Бертье, начальник штаба, вел колонну – ему позволили лично участвовать в бою в последний раз. Впредь жизнью Бертье Наполеон, знавший ему цену, не рисковал.) После Лоди солдаты, в соответствии с древней воинской традицией подтрунивать над любимыми командирами, прозвали Наполеона «маленьким капралом» (Le Petit Caporal). По Светонию, солдаты Цезаря пели про «лысого развратника». Веллингтона звали Носачом (Nosey), Роберта Ли – Бабулей (Granny), и так далее. Прозвище «маленький капрал» Наполеону понравилось: оно подчеркивало республиканскую неприметность, от которой он на самом деле уже избавлялся. После Лоди совершенно стих ропот, вытесненный живо ощущавшейся до самого конца похода верой в боевой дух.
«Я уже считал себя не просто полководцем, – позднее говорил Наполеон о своей победе, – но тем, кто призван решать судьбы народов. Тогда у меня возникла мысль, что я в самом деле смог бы сыграть существенную роль на нашей государственной сцене. В тот момент зародилась первая искра высокого честолюбия»{296}. В течение жизни Наполеон столько раз повторил это стольким людям, что битву при Лоди в самом деле можно считать переломным моментом его карьеры. Чрезмерное честолюбие может стать проклятием, но в соединении с большим талантом (универсальностью и энергичностью, осознанием сверхзадачи, ораторским даром, почти идеальной памятью, превосходным умением распоряжаться временем и вести людей за собой) оно способно принести замечательные результаты.
«Надеюсь вскоре отправить вам ключи от Милана и Павии», – заявил Наполеон Директории 11 мая в одном из пятнадцати написанных в тот день писем. Карно он отдельно заверил, что если сумеет взять почти неприступную Мантую (куда направлялся Больё), то через две декады (декада – республиканская десятидневная неделя) окажется «в сердце Германии»{297}. Наполеон известил, что потерял 150 человек (против 2000 или 3000 у австрийцев), хотя из списка потерь и подсчета погибших знал настоящее их число. Постоянное завышение неприятельских потерь и преуменьшение собственных было характерно для античных авторов, с которыми Наполеон был хорошо знаком, и стало обязательным для него. Наполеон прибегал к этому приему даже в переписке с Жозефиной, рассчитывая, что она распространит информацию и так придаст сообщаемым сведениям достоверность. (После одного из сражений в письме Жозефине он указал сначала, что потерял ранеными 700 человек, затем зачеркнул и написал: «100»{298}.) Наполеон знал, что французы, не имея надежных способов проверить его данные (не только о количестве убитых и раненых, но и о пленных, захваченных пушках и знаменах), поверят им, по крайней мере поначалу. Сочиняя бюллетени, он не стеснял себя рамками истины.
