Наполеона критиковали за ложь в реляциях, но применять общепринятую мораль к этим документам нелепо, ведь еще со времен Сунь-цзы введение противника в заблуждение считалось дозволенным методом ведения войны. (Уинстон Черчилль однажды заметил, что на войне правда так ценна, что ее должны охранять караулы лжи.) Увы, Наполеон допускал преувеличения настолько охотно, что ставить под сомнение или принимать со скепсисом начали и подлинные его победы. Во французском языке даже появилось выражение «лгать как бюллетень» (mentir comme un bulletin). Наполеон, когда мог, предъявлял французам осязаемые плоды победы, отправляя захваченные у неприятеля знамена, которые выставляли напоказ в Доме инвалидов, но в течение своей карьеры он демонстрировал и удивительное умение подать ужасные известия как всего лишь плохие, плохие – как удовлетворительные, удовлетворительные – как хорошие, хорошие – как триумф.
Две недели подряд Наполеон просил Жозефину приехать к нему в Италию. «Я умоляю тебя ехать сейчас с Мюратом, – писал он, предлагая ей отправиться через Турин, – и это сократит поездку на пятнадцать дней…»
Мое счастье – видеть тебя счастливой, моя радость – видеть, как радуешься ты, мое удовольствие – видеть, что ты довольна. Еще не бывало женщины, любимой с большим обожанием, страстью и нежностью. Никогда больше я не смогу быть полным хозяином своего сердца, предписывающим ему все его склонности, желания, определяющим все его влечения… От тебя нет писем. За четыре дня я получил всего одно; если бы ты любила меня, то писала бы дважды в день… Прощай, Жозефина! Ты для меня чудовище, недоступное моему пониманию… С каждым днем я люблю тебя все сильнее. Разлука ослабляет мелкие страсти, но усиливает большую страсть… Думай обо мне – или скажи мне с презрением, что не любишь меня, и тогда я, возможно, найду в своей душе средства сделаться менее жалким… Это будет счастливый день… день, когда ты преодолеешь Альпы. Это станет лучшим воздаянием за все мои страдания, счастливейшей наградой за все мои победы{299}.
Но Жозефина не собиралась никуда ехать. Она придумала чрезвычайно циничную отговорку (если, конечно, это была отговорка), сказав Мюрату, что, похоже, беременна. Это известие привело Наполеона в восторг и восхищение. 13 мая он написал ей из ставки в Лоди: «Возможно ли это – я буду иметь счастье видеть тебя с животиком!.. Скоро ты подаришь жизнь существу, которое будет любить тебя столь же сильно, как люблю я. Твои дети и я – мы всегда будем окружать тебя, чтобы убедить в нашей заботе и любви. Ты никогда не будешь сердиться, да? Никаких хмыков!!! только забавы ради. Затем три-четыре гримасы; ничего нет прелестнее, а потом поцелуйчик все уладит»{300}.
Возможно, у Жозефины была ложная беременность или выкидыш. В любом случае ребенка не появилось. Имелись и иные причины, удерживавшие ее от поездки в Италию к мужу: она завела роман с гусарским лейтенантом Луи-Ипполитом-Жозефом Шарлем, щеголем и затейником, на девять лет моложе ее. «Ты будешь без ума от него, – писала Жозефина подруге. – Он так красив! Никто до него толком не знал, как повязывать галстук»{301}. Финансист Антуан Амлен, довольно хорошо знавший Шарля, считал его «ничтожеством, единственным преимуществом которого была хорошая фигура» и говорил, что тот обладает «изяществом ученика парикмахера»{302}. Хотя отсюда следует, что Шарль просто альфонс, заметим, что в эпоху, когда дуэли были обычным делом, лейтенанту достало отваги наставить рога самому Бонапарту.
