Двадцать шестого марта весь огромный аппарат империи был призван выразить Наполеону желание Франции. 27 марта говорили, что Бурбоны будто вообще не существовали, а всей нации привиделся сон.
Действительно, революция была завершена в один день и не стоила ни одной капли крови. Никто в этот раз не мог упрекнуть Наполеона в смерти отца, брата или друга. Единственным видимым изменением была перемена цветов, летящих над нашими городами, да крики «Да здравствует император!» вспыхивали неудержимо по всей Франции.
Однако нация горда великим самопроизвольным актом, который совершала. Значимость предприятия, поддержанного ею, казалось, стирает своим результатом тяготы трех последних лет, и она благодарна Наполеону за то, что он вновь взошел на трон.
Наполеон беспристрастно судит о такой ситуации.
Два пути открыты перед ним: испробовать все для достижения мира, готовясь к войне, или начать войну одним из тех непредсказуемых движений, одним из ударов внезапного грома, сделавших из него Юпитера-громовержца Европы.
Каждый из этих выходов имеет свои неудобства. Попробовать все для мира — значит дать союзникам время осмотреться. Они, пересчитав своих и наших солдат, будут иметь столько же армий, сколько мы — дивизионов, и мы окажемся в положении один против пяти. Но что за важность — мы не раз побеждали так.
Начать войну — значит дать повод тем, кто говорит, что Наполеон не желает мира. Притом у императора под рукой только сорок тысяч человек. Этого достаточно, чтобы завоевать Бельгию и войти в Брюссель, но, придя в Брюссель, можно оказаться загнанным в круг крепостей, и их придется брать одну за другой, а Маастрихт или Люксембург — это не хибарки, чтобы сносить их ударом кулака. К тому же Вандея и герцог Ангулем идут на Лион, а марсельцы — на Гренобль. Значит, нужно вовремя ухватить эти воспаленные кишки, мучащие Францию, чтобы она предстала перед врагом во всей своей мощи, со всей своей силой.
Наполеон решается наконец на первый из этих путей. Мир, отвергнутый в Шатильоне в 1814 году, после захвата Франции, может быть принят в 1815-м после возвращения с острова Эльба. Можно остановиться, когда поднимаешься, а не тогда, когда падаешь.
Чтобы показать свою добрую волю нации, он пишет циркуляр властителям Европы:
