За два дня до прихода в Марсель был отдан приказ: всем побрить головы, усы и бороды, скатать шинели по специально установленной мерке, выдать всему полку перешитое в Самаре обмундирование, а старое сдать в хозяйственную часть. Так же было приказано искупаться на палубе и надеть новое белье, вычистить сапоги и бляхи поясков. Подпрапорщикам предлагалось приготовить роты к смотру, назначенному на следующий день. После прочтения приказа полк зашумел. У каждого нашлось дело... Всюду можно было видеть целые пруды гимнастерок, брюк, шинелей, сапог и белья. Заработали сотни бритв, срезая растительность солдатских голов и подбородков. Водокачки работали без перерыва, подавая воду для купающихся. По всей палубе стоял такой шум и гам, что трудно было понять разговор человека, стоящего рядом. Взводные командиры выдавали новое обмундирование, отбирали старое, которое сейчас же упаковывалось в кули и ящики.
К вечеру полк выглядел совершенно по-иному. Каждый из нас был чисто выбрит; с небритыми лицами остались лишь те солдаты, у которых были особо красивые усы и бороды. Сапоги ярко начищены. Гимнастерки и брюки — новые, из хорошего сукна. Новые, с блестящими бляхами, пояски, подтянутые туже обыкновенного. Внешний вид у солдат был праздничный, но в душе у каждого скребли кошки. Отрыв от родной семьи в течение нескольких лет, нудная муштровка, плохие условия семидесятитрехдневного переезда от Самары до Марселя, побои и издевательства, недоедание, — все это сильно отразилось на моральном и физическом нашем состоянии.
С первого дня вступления во второй особый полк ни кто из нас ни разу не слышал человеческого слова от своих офицеров. Они ни разу не поговорили с солдатами по-дружески, ни у одного не спросили кто он, откуда, чем занимался до военной службы, какое семейное положение, женат ли, есть ли дети. Между офицерами и солдатами проходила такая пропасть, что ни один мост не был в состоянии их соединить. Это были два совершенно разных мира. В одном мире — небольшая кучка людей привилегированного сословия, иного воспитания. Они считали только себя настоящими людьми, которым с испокон веков дано право приказывать и распоряжаться, избивать и издеваться над людьми другого мира. Они никак не хотели понять того, что солдат тоже человек, что он также может мыслить, творить, может быть очень способным и полезным в самых важных моментах как в мирной обстановке, так и в военное время. Тупоумные воспитанники кадетских корпусов и юнкерских училищ, испорченные и развращенные с молодых лет буржуазные сынки, хотели знать лишь одно: солдат — «серая скотина», которая способна беспрекословно исполнять все то, что прикажет начальство. Такое представление о солдатах заставляло офицеров находиться от нас всегда подальше. Разговаривать с солдатом по-человечески, без мордобойства, офицер считал ниже своего достоинства и своей чести.
В другом мире — другой класс людей, воспитанных в бедных крестьянских хатах и в полутемных подвальных рабочих квартирах. Выросшие среди полей, лесов, фабрик в заводов, проведшие свою молодость в полуголоде, в нетопленных хатах и квартирах, — многие из них до военной службы не видели даже железной дороги, а океанского парохода — тем более. Эти люди большого мира, в массе своей запуганные и подавленные, с первых дней казарменной: жизни смотрели на офицеров как на что-то высокое, достойное уважения. Но проходя сквозь тяготу казарменной муштры, наблюдая зверские нравы офицерства, все мы увидели и многие поняли, что такое начальство? Поняли — и вместо уважения к офицерам мы питали теперь яркую ненависть.
Вечером, после поверки, посещение трюма продолжалось. Каждая группа человек в десять-двенадцать «обрабатывала» отдельную бочку. Осторожность стала соблюдаться меньше, каждый старался сообщить своим товарищам, находящимся в других ротах и не знавшим об открытии винного погреба. Эта ночь была особенной. Полк, казалось, хотел выпить все что полагалось ему за все сорок три дня пребывания на судне. Полуголодные солдаты быстро пьянели. Некоторые стали запевать песни, но и это не навело начальство на подозрение, и солдаты продолжали пить до самого рассвета.
В девять часов тридцать минут утра весь полк выстроился на палубе. Лица у большинства солдат были измятые, опухшие. Ротные командиры, удивленные плохим видом солдат, не могли понять в чем дело. Ровно в десять часов из центральной части судна вышел полковник Дьяконов в сопровождении всех офицеров штаба. При его появлении оркестр, состоящий из восьми заплатанных инструментов, захрипел марш. Ротные подали команду:
— Смирно!