В лагере мы прожили три дня. За это время нас никуда не выпускали, как не выпускали и тех русских, которые приехали сюда за несколько дней раньше. На четвертый день весь наш отряд отправили на железнодорожную станцию. Мы разместились в пассажирских вагонах. В каждом вагоне было по два проводника из французских солдат.
По выезде из Тулона как-то сразу стало заметно, изменение отношений к солдатам как со стороны охраны, так и со стороны сопровождавшего отряд французского офицера. На станциях разрешали выходить из вагонов, заходить в вокзалы и в магазины за покупками продуктов, если кто имел деньги. Кормили в дороге лучше, чем в Тулоне; выдали бесплатно по пятьдесят штук сигарет и по две коробки спичек.
Поздно вечером приехали на станцию Марсель, где был выдан нам горячий хороший ужин. По окончаний ужина офицер проходил по вагонам и спрашивал: все ли наелись? Солдаты отвечали, что сыты, доотвала... По уходе офицера в каждом вагоне начали укладываться спать. Проснулись только часов в десять утра. Поезд уже далеко находился от Марселя. Примерно через час поезд подошел к большой станции, где солдаты получили завтрак. В это время и было замечено наше исчезновение. Но солдаты решили молчать...
Еще будучи в Тулонском лагере, я, Макаров, Оченин и Станкевич решили бежать во что бы то ни стало, при первой же возможности. Мы строили всевозможные планы побега и в конце концов решили, что бежать надо во время пути, не доезжая до лагеря Курно. Поэтому, как только сели в вагон и поезд тронулся, мы надели на себя чистое белье, сменили брюки и гимнастерки, надели те, которые берегли для поездки в Россию. Сапоги и шинели у нас были хорошие, мало, поношенные.
Во время стоянки поезда в Марселе, после сытного ужина, в вагонах раздался всеобщий храп. Пользуясь этим, мы стали потихоньку, без шума одеваться. Вышли никем не замеченные. Вагоны стояли в тупике, в плохо освещенном месте. Мы пролезли под стоявшими товарными вагонами в несколько рядов и пошли в противоположную сторону от громадного и яркого Марсельского вокзала. Переходя пути и подлезая под стоящие вагоны, мы дошли в конце концов до последнего железнодорожного пути и, перебравшись через каменную стенку, которая отделяла станцию от города, очутились в темной и узкой улице.
Ночь была темна я и очень холодная, несмотря на январь. Проходя по улице, мы часто встречали французов. В эти времена почти во всех городах Франции можно было встретить русских солдат, так как после ля‑куртинского расстрела очень много русских было оставлено внутри Франции на разных работах. Ля‑куртинцы работали всюду — и в городах и в селах, — поэтому встретить русских в Марселе не было ничего удивительного, и встречающиеся нам французы не обращали на нас никакого внимания.
Не прошли мы и двух кварталов, свернули в другую улицу, как у одного уличного фонаря идущий навстречу нам человек по-русски спросил:
— Вы — русские?
Мы от неожиданного вопроса опешили и остановились, не зная — отвечать или молчать. Незнакомец повторил свой вопрос.
Мы ответили:
— Да, русские...
— Ну, здравствуйте, здравствуйте, земляки — неожиданно весело проговорил незнакомец.
— Я тоже из России, поляк Войцеховский, но живу здесь, в Марселе, более двадцати лет. Пойдемте ко мне в гости!..
Мы не заставили себя долго упрашивать и пошли обратно за ним.
Войдя в свою квартиру, которая состояла из двух небольших комнат и кухни, Войцеховский познакомил нас, четверых, со своей женой, тоже полькой, и дочкой с мужем — французом. Жена Войцеховского говорила по-русски неплохо, дочка немного понимала, а зять ни одного слова не знал. Зятю было на вид лет тридцать; он был очень бледен и худ, как и все болеющие туберкулезом.
Хозяин предложил нам раздеться и сейчас же усадил всех за стол. Время было часов двенадцать ночи. Хозяйка подала, ужин, и все сели кушать.
— Я работаю на литейном заводе слесарем, — рассказывал Войцеховский, — дочь работает на швейной фабрике, зять — чертежником на нашем заводе, а старуха дома хозяйничает... И все-таки мы еле-еле тянем. До войны было хорошо жить, мы себе ни в чем не отказывали, всегда были сыты, но теперь стало очень плохо. Если эта проклятая война протянется еще год, то... — Войцеховский не договорил, махнув рукой. — А теперь, дорогие гости, расскажите, как вы попали в Марсель, по какому делу и надолго ли?
Мы переглянулись друг с другом, как бы спрашивая, что надо отвечать. Хозяин заметил наше смущение...
— Да вы не стесняйтесь, здесь люди свои.
— Мы из ля-Куртина, — оказал Станкевич.
— По какому же делу прибыли сюда? — спросил снова хозяин.
Мы молчали.
— Да что вы, друзья мои, русский язык забыли во Франции? Или вы, может быть, думаете, что в жандармское управление попали? Нет, нет...
Войцеховский был так добродушен, что ему нельзя было что-то солгать. Ему так и хотелось рассказать всю правду. Но мы все еще не решались быть откровенными. После всего пережитого каждый из нас стал до того осторожным, что всякое слово говорил, хорошо обдумавши.