— У меня вы будьте как дома, — сказал хозяин. — А если надо в чем помочь, к вашим услугам. Что могу, все сделаю.
Станкевич в кратких словах объяснил все Войцеховскому, сказав, что теперь мы стремимся попасть в Испанию, а оттуда в Россию.
Выслушав рассказ Станкевича с большим вниманием, Войцеховский заметил:
— Да, ваш путь не легок... Но впереди еще тяжелее.
Помолчав минуты две, хозяин спросил:
— Деньги у вас есть?
— Нет ни гроша, — за всех откровенно ответил Станкевич.
— Это осложняет положение...
Ужин закончился и дочь с мужем ушли спать в другую комнату. Когда вслед за дочерью ушла и жена, Войцеховский сказал:
— Мой совет — в Испанию вам бежать не следует. Вас могут вернуть во Францию. Пробирайтесь лучше в Швейцарию. Согласно существующим в Швейцарии законам оттуда не выдают никого из перешедших границу. А в отношении расстояния — в Швейцарию, пожалуй, будет ближе, чем в Испанию. Да и границу здесь лучше перейти. Альпийские горы густо покрыты летом, в нем легче скрыться от пограничной охраны. Кроме того, из Швейцарии вам ближе до России...
Разговор наш закончился далеко за полночь. Мы совместно выработали план побега из Франции, и часа в три утра легли спать. Рано утром Войцеховский вышел из квартиры с большим узлом. В нем было четыре русских шинели, гимнастерки и четверо военных брюк. Ноша была нелегкая, но Войцеховский, несмотря на свои пятьдесят пять лет, не чувствовал тяжести.
Возвратившись домой, хозяин перетряс весь свой гардероб, а также гардероб зятя и кое-как сумел одеть нас, чтобы хоть не стыдно было сидеть дома при женщинах.
Выкрасив наше обмундирование в черный цвет, Войцеховский снес его знакомому торговцу старым платьем и выменял на ботинки, рабочие блузы, пальто и кепи. Кроме того, торговец дал ему в придачу семьдесят пять франков.
Утром, одевшись в гражданское платье, плотно позавтракав в последний раз с гостеприимным хозяином и поблагодарив его и хозяйку за радушный приют, мы вышли на улицу.
Ярко светит полуденное солнце, далеко раскидывая теплые лучи. Блестят на солнце, протянувшись на тысячи километров, железнодорожные рельсы. Тихо и ясно кругом. Лишь легкий зимний ветерок иногда налетит на высокую железнодорожную насыпь и подымет с нее пыль, да временами промчится товарный или пассажирский поезд в ту или другую сторону, разрезая воздух могучим гудком. И опять воцаряется тишина...
По обеим сторонам железной дороги раскинулись хлебородные поля, но на них не видно ни одного человека. Все, что было засеяно весной, убрано осенью, и поля лежат отдыхая... Несмотря на январь снега нигде нет. В южных частях Франции снега почти никогда не бывает.
Мы идем вдоль железнодорожных рельс. Идем налегке и, сами не замечая того, широко и свободно, по-военному, машем руками, одновременно опуская на землю ноги. Когда солнце начало опускаться к закату, мы сошли с железнодорожного полотна и сели на землю под растущим около насыпи деревом. Отдохнув минут десять — пятнадцать и покурив, вынули из карманов пальто хлеб и сыр и начали закусывать. Молчавшие всю дорогу, мы постепенно разговорились.
— Много ли отмахали от Марселя? — спросил Оченин.
Макаров прожевал сыр, подумал и ответил:
— По-моему, километров тридцать, не меньше, — мы здорово шагали.
— Володя, в кепке и пальто ты настоящий французский мастеровой, и усы как у француза, тебя Занкевич не узнает, что ты русский солдат, — проговорил Макаров, обращаясь к Станкевичу.
— А ты что думаешь, мне особенно хочется, чтобы меня Занкевич или какая подобная сволочь узнала? — ответил Станкевич. — Я хотел бы, чтоб меня до самой России никто не узнал!
— Ну, довольно отдыхать, прем дальше, может быть на следующей станции удастся на какой-либо товарный забраться, — сказал Оченин.
Мы поднялись и снова тронулись молча в путь. Придя ночью на небольшую станцию, мы заметили стоявший товарный поезд. Устроили маленький совет. Решили сесть на тормоза по два человека, а в случае кто будет замечай и ссажен, то должны сходить и остальные.
Набрав воды, поезд пошел. Вдруг мы заметили порожний с открытой дверью вагон. План моментально меняется, и все мы бросаемся в догонку за порожним вагоном. Подталкивая друг друга, трое быстро взбираются в вагон, а последний был втащен за руки. Мы закрыли дверь вагона и с удовольствием растянулись на полу. Первое время было как-то жутко. На остановках мы осторожно заглядывали в дверную щель и прислушивались, не осматривают ли вагоны, но потом успокоились, осмелели и, доев запас хлеба и сыра, крепко заснули, утомленные дневным пятидесятикилометровым переходом от города Марселя.
Мы проснулись утром. Было уже совсем светло. Поезд подходил к городу Лиону. За ночь мы проехали километров триста.
— На улице-то день! Все мы проспали и пропали! — сказал Оченин. — Теперь нам отсюда выбраться незаметно не удастся. Нас обязательно арестуют. Проспали, черти!..