Всё это я особым образом скрывал от Сани. То есть если и упоминал, то всегда в шутку, со смехом, делая вид, что парю в каких-то высших сферах, в универсуме, защищенный от так называемых общественных ценностей. Да её, впрочем, и не интересовали дела, связанные с карьерой… Она видела только любовь. Нашу любовь и любовь в мире. Экологию. Искренность. Нашу особость и романтичное упрямство глубинки. Она любила меня именно
Сейчас мы кое-как, в нервозных разговорах, начали подбираться к этому, к контексту — как в «Чужом», когда после надменной дерзости экипаж начинает понимать величину проблем, там, в той пещере, в другой галактике…
Теперь, после истории с Борисом, совершенно ясно, что моя добровольная работа в сфере людских ресурсов это безумная глупость.
Не так давно Саня начала сравнивать её со своей деятельностью в альтернативной театральной труппе
Денег не было, отношения изменились. Всегда, неизвестно почему, отсутствие дохода на денежных счетах ведет к сведению счетов эмоциональных… Я знаю, что такое быть волонтером. Везде, где нет денег, можно открыть эмоциональный счет и надеяться на какую-то
Правда, она немного страдала из-за того, что так быстро предала идеалы молодости.
Она была страшно зла на своих бывших друзей и еще долго изгоняла из себя эту злобу. Это было, насколько я понимаю, процессом психологического дистанцирования от андеграунда, и процесс этот иногда охватывает молодых альтернативщиков, когда им перестают выплачивать деньги на карманные расходы. Нужно где-то зарабатывать — и вот вдруг тебя перестают воодушевлять маргинальные проекты. Тогда ты оглядываешься по сторонам, ты дезориентирован, ты на кого-то зол. Приходится самому выбрать, на кого именно.
Пока я отказывался от драматургии, я чувствовал себя примерно так же. Я тогда работал в газете и параллельно слушал на факультете разговоры коллег, у которых водились деньги на карманные расходы. Чем дольше я работал, тем более авангардными становились они. Я пытался уследить за трендами: вот, все заговорили о том, что из театра нужно изгнать психологию, и мы выступали за это. Читали деконструкционистов и пытались приспособить их к театральным подмосткам… Вели довольно шизофреничные разговоры, щедро используя флексибильную лексику. Я всё больше терял силы. Бегал из редакции на факультет, как Пола Рэдклифф, бегунья на длинные дистанции.
Я был зол на своих родителей, деревенских жителей, которые перестали переводить мне деньги на карманные расходы и тем самым лишили меня возможности деконструкции. Я был зол на загребских альтернативных позеров и снобов, которые рано или поздно станут героями местного гламура, будут с недовольными физиономиями раздавать интервью для «Red Carpet», будто их банальная судьба была им навязана вопреки их желанию. Я был зол на крестьян и элиту, работу и арт, застряв, как некто, кому не удается пробиться сквозь туман, где-то между всеми культурными классами, состоящими из людей, не сомневающихся в своей
Я считал, что Саня была права, когда прекратила своё маргинальное волонтерство, ну а что другое я мог ей сказать?
Нет, другого варианта не было, повторяла она.
Другого варианта не было, повторяло всё ее поколение, так же как и многие поколения до них. Другого варианта не было, а если он и был, то должен был оставаться тайной, как мастурбация в общественном туалете… Как мое волонтерское сование носа в человеческие ресурсы.
Именно сюда я направил свои анархичные инстинкты, приводя в редакцию неожиданных гостей вроде Бориса, таких, которых никогда бы не пригласил никто из тех, кто с галстуком. Совершенно ясно, что это были остатки моих протестных склонностей из того времени, когда я вместе с Джонни пел:
Это было дрочением в общественном туалете.
Подобно бактериям, которые привыкают и приспосабливаются к антибиотикам, в поисках удовольствий при капитализме мутировал мой бунт. Найди свою дырку в системе… Имей свои фантазии и причуды и живи благодаря им… Взращивай их так же, как выращивают в потаенном месте немножко травки.
