Забыл описать тебе военное положение, автоматы трещат, герои от боли кричат, металл сверкает, мрачные арабы кровью истекают, проигрывают войну, сопротивление устраняют лазером, как бородавки, как видишь, всё ожидаемо, по плану, по сценарию, думаю, на телеэкранах это должно выглядеть как кино, пустыня для этого очень подходит, как будто это захват Марса, понятия не имеешь, есть ли здесь жизнь, ищешь её признаки, идешь вперёд, должно же что-то здесь быть, хотя бы какая-то бактерия, какие-нибудь останки, ископаемые остатки, ископаемые виды топлива и кто его знает, что ещё, никогда не знаешь, есть ли у пришельцев из космоса оружие массового уничтожения, на какой оно ступени техники, есть тут один embedded журналист-бушевец, туджмановец, Милошевичец, болельщик, обведите карандашом правильный ответ, и он меня спрашивает о моих предположениях насчет оружия массового уничтожения, есть ли оно у них, воспользуются ли они им там, на подступах к городу Багдаду, это он меня так провоцировал, потому что все уже доперли, что я любитель, понятия не имею, как они доперли, понятия не имею, как эти профи думают, но ясное дело, что у здешних нет оружия массового уничтожения, потому что если бы было, на них бы ни за что не напали, так что бояться нечего, мы можем быть спокойны, сказал я оптимистически, и мы выпили за это безалкогольного пива, люди меня любят, что тут говорить, и я чувствую, что они меня приняли, но потом начинается буря, южный ветер несет тучи пыли и мелкого, мелкого песка, он набивается в рот, в нос, в глаза, и мы бежим к машинам, сидим целыми днями в машинах с закрытыми окнами, потеем, ничего не видно, открыть окно не отважишься даже во сне, даже во сне, потому что тогда песок проникнет внутрь, в мозг, внутри невыносимо жарко, мозговые волны, частоты, братишка, как бы я хотел тебе позвонить, узнать, какая у вас там погода, но нам сказали быть осторожными c Thuray'ем, нас могут обнаружить локаторы, пульнуть ракету, а мне как-то глупо отдать концы из-за погоды.
Саня, пока читала, улыбалась и качала головой.
— Ты ничего мне не рассказывал, — сказала она. — Он просто валяет дурака.
— Хм, — я почесал себя по темени… И сказал: — Не знаю, умышленно ли. Чего тут только нет… А может, он свихнулся!
Она сказала: — Я думаю, что он пишет и ржет над тем, что пишет.
— Но почему не возвращается, как я ему велел?!
— Не знаю… Может быть, строит из себя придурка…
— Он издевается надо мной, скотина! — сказал я. — Если кто-то и стал объектом его юмора, так это я.
Она зубами пыталась откусить заусенец, очень старательно.
А потом вдруг словно нашла спасительное объяснение: — Может, он просто не умеет писать как обычный журналист…
— Да это так-сяк может каждый.
Она задумалась, а потом сказала: — Знаешь, мне это вовсе не кажется таким уж странным… Он не натренирован, ну, в этом вашем языке. И я думаю, если бы меня кто-то послал тащиться за амерами, как будто я веду репортаж с футбольного матча… Я бы тоже валяла дурака и несла бредятину.
