Желтый фанерный ящик с одной-единственной чернильной строчкой на боку: «Люсе Волковой».
— Папа, выбрось! — истошно заревела Люся, пытаясь вырвать проклятую посылку из папиных рук, но папа держал крепко. — Пожалуйста, папочка!..
— Да отстань ты! — папа смотрел на нее холодно и непонимающе.
— Бро-о-ось!.. — И Люся неожиданно для себя самой укусила папу, впилась в его белую, как тесто, кисть зубами, с отвращением ощущая на языке короткие жесткие волоски.
Папа взвыл и отшвырнул от себя Люсю вместе с посылкой. Вскрикнула мама, выбежавшая на шум из кухни. У фанерного ящика от удара отлетела крышка, и по паркету покатились два маленьких тяжелых предмета. Большая тускло-золотистая шестеренка и складная лупа с изогнутой ручкой, приподнятой над круглым стеклом, словно бровь.
— Это его глаза! — Люсе не хватало воздуха, прихожая поплыла перед глазами, папа стал размазанной тенью, мама — шумом за спиной, на фоне полосатых обоев замельтешили какие-то зеленые квадратики. — Глаза!.. — И все окончательно пропало, стало легко, и спокойно, и зелено, и вызванивала где-то далеко хрустальными колокольчиками мелодия из «Спокойной ночи, малыши».
В себя Люся приходила долго, выплывая к поверхности яви и снова погружаясь в забытье. Она уже видела над собой белые плафоны люстры, похожие на многократно увеличенные чашечки ландыша, — и тут же люстра разрасталась и падала с потолка цветущей лианой, из дрожащего марева выскакивал Великий Умр и бросался на Люсю, рассыпаясь в прыжке на безобидные старые предметы: катушка, веревка, лупа, соломенный веник, пустой клетчатый пиджак… В ушах, назойливо стрекоча, стучала бабушкина швейная машинка. И вот уже Люсе казалось, что она видит острый хоботок иголки, пробивающий ткань. Игла становится огромной, в человеческий рост, стучит по доскам паркета и приближается к ней, вот-вот проткнет…
Наконец Люся открыла глаза и увидела обыкновенную комнату, беленый потолок, люстру с плафонами-ландышами и папино лицо. В квартире было тихо, только на кухне звякала посуда. Мама, наверное, готовила праздничный ужин на радостях, что папа вернулся. Теперь все будет как раньше, больше ничего не надо бояться, только папа, кажется, принес домой что-то нехорошее, вспомнить бы только, что.
Папа склонился над Люсей, подмигнул и, не отрывая от нее взгляда, негромко зарокотал:
— Умр-умр-умр-умр…
В его левую глазницу была вставлена тускло-золотистая шестеренка. Она впилась зубцами в кожу, и по щеке в русую курчавую бороду сползали кровавые капли.
Резким жестом, словно демонстрируя спрятанный до поры до времени сюрприз, папа выдернул из-за спины большой мешок. Он был сшит из лиловой ткани, и Люся сразу узнала покрывало, под которым дремала в бабушкиной комнате машинка «Зингер». А еще она вспомнила Алькины слова про то, что Великий Умр на самом деле — дед Бабай, который забирает непослушных в мешок.
По-прежнему улыбаясь, папа попытался набросить на нее лиловую ткань. Но Люся увернулась и взлетела, как обезьянка, на спинку дивана. Воркуя басом «умр-умр-умр», папа двинулся на нее. Люся отпрыгнула вбок, перевернула журнальный столик и кубарем покатилась по полу. Папа догнал ее, придавил коленом и расправил мешок. Глядя в темное тканевое нутро, затхло воняющее старыми тряпками, Люся хрипела, хватая ртом воздух и пытаясь издать полноценный крик.
В комнату вошла мама с дымящейся чашкой в руках. Несколько секунд она оторопело смотрела на происходящее, потом чашка полетела на пол, забрызгав все вокруг горячим отваром пустырника, а мама молча бросилась на папу. Кажется, она наконец-то поняла Люсю правильно.
Мама колотила папу своими маленькими кулачками, пинала по ноге, придавившей Люсю к полу, и в какой-то момент его хватка ослабла. Люся высвободилась, и мама крикнула ей:
— Хватай Алю, запритесь в ванной!
Люся выкатилась в коридор и влетела в их с Алькой комнату. И замерла на мгновение, оглушенная сонной тишиной, — Альку, оказывается, уже уложили. Спотыкаясь в потемках обо все подряд, она кинулась к кровати и принялась трясти недовольно кряхтящую сестру, одновременно пытаясь подхватить ее, тяжелую и неудобную, на руки:
— Вставай! Вставай, пошли!
И тут за дверью раздался дикий мамин крик. Мама не кричала так страшно ни разу в Люсиной жизни, даже когда опрокинула на себя таз, в котором кипятилось белье. Люся отпустила Альку, выбежала из комнаты — и тоже закричала.
Мама стояла в дверном проеме, укутанная сверху в лиловый мешок, точно зимующая яблонька в саду у рачительного дачника. Гладкая ткань плотно облепила ее тело с головы до бедер и стягивалась все туже, облегая каждую выпуклость и не давая шевельнуться. Мама дергалась и кричала, а на ткани, появляясь сами по себе, проступали кровавые пятна. Мешок как будто пожирал ее, разъедая кожу и впиваясь в мясо.