Так Розе пришлось признать, что она умеет и хорошее, пусть и совсем немного. Вот тогда Ада и взяла с нее обещание, что Роза будет использовать свой экстрасенсорный дар — или колдовать, как ей угодно, — только понемногу, под контролем, а с людьми всякое жуткое делать больше не будет. И все шло тихо-мирно до дурацкого Розиного фокуса-покуса с купюрой и всего, что за ним последовало.
Но ничего, теперь ведь она снова пообещала…
Прошел еще год. Анька Лысова выздоровела, но училась теперь экстерном, на дому. А Вейс умер. Скоропостижно, прямо во время одного из своих ночных совещаний.
— От водки, — сказала Дора Михайловна и поставила за стекло в сервант увеличенную фотографию молодого Вейса с черной ленточкой в уголке.
Смерть мужа она восприняла спокойно, даже, как шептались во дворе, с облегчением. На самом деле ей немного завидовали, особенно ровесницы — Доре Михайловне ужасно шло вдовство, такое сдержанное, в европейском стиле. Все эти черные блузки, траурные шляпки на безукоризненно уложенных волосах…
Розе и Аде было странно видеть еще совсем недавно живого, дышавшего перегаром Вейса в серванте. Впрочем, той весной они ходили ошалевшие, и смерть отца семейства как-то даже не осознали, все их затуманенные мысли были о другом.
У них в классе появился новенький мальчик, Ваня Птицын. Высокий, щуплый херувим с длинными темными волосами и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазищами. От густых девичьих ресниц под ними как будто лежали тени, и Птицын всегда имел томный, невыспавшийся вид. Он носил черные футболки с названиями рок-групп и рваные джинсы, играл на гитаре и держался очень независимо. Сражены наповал были и десятый класс, и девятый, и одиннадцатый, хоть выпускницы и делали вид, что всякие малолетки их не привлекают.
Даже Роза, мальчиками не интересовавшаяся совершенно, посматривала на Птицына и не знала, с какого бока к нему подойти, чтобы хоть изучить поближе. Начать курить за школой, как он, или напроситься к ним в компанию на посиделки, послушать, как он поет под гитару? А как напроситься? А что потом делать? А о чем с ними говорить?
И вот однажды Птицын сам подошел к ней на большой перемене и спросил, нет ли у нее зажигалки.
— А я и без нее могу, — сказала обомлевшая Роза и протянула к торчавшей у него изо рта сигарете указательный палец.
Ваня убрал сигарету, захохотал и спросил, как ее зовут. Роза решила, что раз он такой особенный, вся школа о нем говорит, то и представиться нужно как-нибудь необычно. Лукаво прищурилась и ответила стишком, в который они с Адой когда-то переделали навек застрявшую в памяти «Meine Familie» [4]:
— Guten Tag, ich heiße Rose und ich hab’ eine Psychose… [5]
— Прикольно, — одобрил Птицын.
И тут к ним подбежала Ада. Она урвала таки в столовой вкуснейшие булочки с корицей, которые появлялись редко и исчезали моментально, причем успела взять и себе, и сестре. Потрясая добычей, она сделала вокруг Розы и Птицына круг почета, поскользнулась на недавно вымытом полу, с беспомощным хохотом замахала руками и впечаталась в Птицына всем своим рано налившимся телом.
— Прикольно, — повторил Птицын. — А тебя как зовут?
А дальше все случилось так молниеносно, как бывает только в старших классах — Птицын взял у нее номер телефона, пригласил в свою компанию, которая тусовалась на заброшенной стройке у набережной, и там все было как в кино, как во сне, — жгли костер, пили пиво, смеялись, ходили, раскинув руки, по уцелевшим балкам. Они сбегали от остальных и целовались на чердачной лестнице дома с мозаикой — при людях она стеснялась, а там, за шахтой лифта, у заколоченного окна, в которое раньше вылезали мойщики, чтобы протереть пловцов и колхозниц на фронтоне, никто не мог их увидеть.
Тут, наверное, следует уточнить, с кем же все-таки стал гулять Птицын — с Адой. С Адой, которая считала себя блеклой и толстой, но на самом деле тоже была хороша. Просто в отличие от сестры — по-обычному, по-человечески. Светловолосая, пышная, но ладненькая, белая, свежая, мягкая — булочка с корицей, птичье молоко, пена пивная с Октоберфеста.
Влюбившись во всю мощь юной дури, Ада совсем расцвела — глаза с поволокой, румянец, губы яркие и припухшие от Ваниных поцелуев. Она часами болтала с ним по телефону, запершись, к неудовольствию Доры Михайловны, в ванной, писала записочки, жила от свидания до свидания, на уроках совсем перестала слушать — мечтала и краснела от своих мечтаний.
А для Розы настали трудные времена. Нельзя сказать, чтобы она успела влюбиться в Птицына, хоть он и был первым, кто ей понравился. Но, глядя, как счастливо порхает сестра, она становилась все мрачнее. Она тоже хотела порхать, но понятия не имела, что для этого нужно сделать. Покопавшись в себе, Роза поняла, что, похоже, ни разу в жизни не чувствовала себя счастливой. А рядом часами висело на телефоне живое доказательство того, что счастье возможно и доступно.