— Очень надо! — окончательно рассвирепел Птицын и толкнул захлебнувшуюся рыданиями Аду навстречу сестре.
Вот только он не подумал о том, что между Розой и Адой сейчас — пятнадцать гранитных ступеней, которые Ада почти не различала сквозь слезную муть. Непочатая бутылка выскользнула у нее из руки, густая пивная пена потекла по ступенькам. Повинуясь легкому, почти дружескому толчку, Ада взмахнула руками и шагнула в пустоту. Первую пару-тройку ступенек ей каким-то чудом, по самому краешку удалось преодолеть благополучно, но потом она поскользнулась на мокром, упала на задницу и так скатилась вниз, смешно подпрыгивая.
То есть смешно было Птицыну, который громко хохотал — еще и от облегчения, что Ада не переломала руки-ноги и не убилась. Он же не хотел, чтобы она упала, просто оттолкнул, потому что сил больше не было это слушать, и он правда успел испугаться, пока она катилась вниз. Мама всегда говорила Ване, что он очень эмоциональный и искренний мальчик — вот он и не справился с эмоциями, не выдержал. Наверное, стоит извиниться, подумал Птицын, все еще давясь смехом. А то еще родителями наябедничают…
Ада плакала, сидя на полу и уткнувшись в собственные ободранные колени — после позорного спуска она еще и неудачно приземлилась на четвереньки. Ей хотелось сгореть, провалиться через все девять этажей под землю. И еще копчик очень болел.
Роза подскочила к ней, быстро ощупала и посмотрела наверх, на Птицына, который никак не мог перестать смеяться — возможно, это было уже нервное.
— Птицын, ты гад, — сказала она чуть вопросительным тоном, будто сама еще не до конца веря в это открытие.
— Охренела, что ли?
— Га-ад! — Роза взбежала по ступенькам и прыгнула на Птицына, вцепилась ему в волосы.
Птицын сбросил ее с себя, отпихнул — Роза врезалась в стену рядом с заколоченным окном. Ада кинулась к ним, забарабанила пухлыми беспомощными кулачками по груди бывшего возлюбленного и моментально оказалась рядом с сестрой. Рассвирепевший, взъерошенный Птицын навис над ними и принялся кричать, что они дуры психические и истерички, и им лечиться надо, а к нормальным людям их вообще нельзя подпускать… Его красивые глаза остекленели, на губах выступили пузырьки слюны, и Ада, глядя на него снизу вверх, вдруг вспомнила того страшного дяденьку, который напал на нее в подъезде и потащил, словно мешок. А Роза вспомнила, как пряталась в дровяном сарае от озверевшей матери, точно так же вжавшись в стену и точно так же в любую минуту ожидая удара. Может, Птицын и не собирался их бить, может, они разошлись бы в итоге мирно — пусть и навсегда друг на друга обидевшись — этого уже никто никогда не узнает…
Роза запрокинула голову и протяжно закричала. Ада почувствовала, как раскаляется и дрожит вокруг нее воздух, как стягивает от жара кожу на лице. Крик прокатился по всему подъезду, сверху донизу, и замер в глубине лифтовой шахты.
— Больная, — сказал Птицын и испуганно ахнул, увидев, как под напором какой-то неведомой силы трещат доски на заколоченном окне.
Огромная грязно-белая рука вломилась в помещение, схватила Птицына и выволокла его, тонким голосом вопящего, на улицу, подвесив вверх ногами на тошнотворной высоте. Птицын успел заметить, как мелькают вокруг недоступно-спасительные, плотно закрытые окна. Мозаичная колхозница, свесившись с фронтона, ощупала его с вивисекторским интересом, ломая ребра, повертела в разные стороны — никогда прежде эта монументальная советская нимфа не держала в руках живого человека, — и, не удержав в гигантских пальцах, выронила. Колхозница потянулась за ускользающей добычей с огорченным ревом, но не поймала. Птицын пролетел девять этажей и ударился об асфальт с такой силой, что его тело слегка подпрыгнуло, а руки взметнулись вверх в последнем недоумевающем жесте.
Соседи колхозницы по фронтону, крупнотелые, непропорционально широкоплечие носители корзин и колосьев, тоже шевелились, вертели головами, разглядывали себя. Дева в белом, которая играла на арфе, неуверенно поднялась на колонноподобные ноги — и оказалось, что арфа растет у нее из бока, что это часть ее мозаичного тела. Группа пловцов организованно двинулась к краю фронтона и начала сползать вниз, прижимаясь уплощенными телами к стене, цепляясь за карнизы и балконы.
— Вставайте! — вопила Досифея, включая свет по всей квартире и колотя по дверям и стенам здоровенным половником. — Все вставайте! Подъем! Пожар!
И куда только девалась плавность ее, скупость в движениях — а ведь сама говорила, что она «дама в теле, а потому ленивая». Точно покойная неутомимая Авигея вселилась в свою преемницу.
Гадалки испуганно жмурились и терли глаза. Те, что помладше, пытались уползти под одеяло, а старшие, у которых уже был опыт таких побудок, торопливо одевались, отчаянно зевая и выпутывая из волос бигуди. Потом бежали на кухню и хватали там, что под руку подвернется — крышки, сковороды, ложки, скалки.
— Что горит-то? — пискнула беременная Пелагея, намереваясь проскользнуть мимо старшей гадалки в коридор.