На Сашу хоть и не смотрю, но чувствую, как она на меня посматривает. Что бы ни говорила, но ей понравилось.
– Маски наденьте.
Лифт опускает нас на этаж ниже и как только открывается дверь, погружает в атмосферу отделения. Тут хоть и лежат малыши, которые ничего не различают, но само отделение будто живое. На стенах кот Леопольд и Матроскин. Дальше Буратино, Черепаха, кого только нет.
– Это родители тройни, которая вчера родилась. – Предупреждает наша медсестра другую. Та осматривает меня скептически, но ничего не говорит. Но как будто что-то вспоминает и улыбается.
– Пойдемте за мной, – да и все равно уже. Прославился на весь центр.
– Ваши девочки семимесячные, поэтому сейчас у нас в отделении. Вот, мы пришли, – медсестра подводит нас к стеклу с номером “4”. – Я схожу за врачом, он ответит на все ваши вопросы.
Там, за стеклом три стеклянных кувеза, обвешанные датчиками и подключенные к приборам. На глазах повязки, у кого-то дыхательная маска на лице. В уголке висят бирки. Они такие крошечные, им так много еще надо пройти испытаний, чтобы полноценно жить.
Вчера на операции, казалось, раз они родились, значит, все позади. Сейчас понимаю, что они просто двигались от минуса к нулю. К старту своей жизни. А сегодня у них первый день жизни. И путь к полноценной, счастливой жизни, еще долог.
Я оборачиваюсь на Сашу. Она смотрит на них не моргая и не дыша. Прикусывает губу, чуть улыбается. Она такая красивая и естественная сейчас. Такая, какая мне и понравилась год назад. Там, на набережной. Мы так же стояли, а я ее рассматривал.
Только тогда она улыбалась, а сейчас по ее щекам беззвучно текут слезы.
Мне, наверное, никогда не понять и не прочувствовать ее ощущений. Все, что меня пока с ними связывает, это пара толчков в руку, роды и одна из крошек на руках.
Это никак не девять месяцев вместе.
Пока нет врача, я разворачиваю ее к себе и обнимаю.
– Все будет хорошо, Саш. – Глажу по голове, успокаиваю, – с нашими девочками все… будет… хорошо…
Она обнимает меня в ответ и прижимается сильнее. Плечи подрагивают, она дает волю слезам и я рад, что со мной, а не одна и в подушку.
Сейчас идеальный момент помириться, но я не хочу лезть с поцелуями и лишними словами. Просто хочу, чтобы почувствовала, что я рядом и теперь уже навсегда.
Я никогда не думала, что сердце может так стучать. То почти незаметно тихо, то тут же неожиданно громко, как будто это последние его стуки.
В груди болит от страха за своих детей. Сама бы заняла их место, потерпела бы за них, справилась бы. А они такие беспомощные, ничего не умеющие, даже сказать о том, что болит, не могут. А я обессиленно плачу, потому что не знаю, чем могу помочь и как ускорить выздоровление.
– Все будет хорошо, Саш. – Юра притягивает к себе. – С нашими девочками… все… будет… хорошо…
Нашими… Как бы ни сложились отношения между нами, но он - их папа, неожиданно, но тоже переживает за них. И я мечтаю, чтобы у них был такой папа, какой был у меня.
Обнимаю Юру в ответ. Вдыхаю знакомый аромат, так много воспоминаний с ним связано, так много не расходованных чувств оказывается во мне. Я не думаю пока о будущем, просто отдаюсь эмоциям сейчас. В его голосе и словах такая нужная сейчас поддержка и уверенность, что я не одна и что все, действительно, будет хорошо.
– Здравствуйте, – Юра отпускает меня сразу, как только слышим мужской голос, обращенный к нам, – я заведующий детской реанимацией, Александр Александрович.
– Здравствуйте, – тихо отвечаю.
– Добрый день, Юрий Александрович Домбровский, – Юра отвечает уверенно и протягивает врачу руку, пожимая ее. Фамилию, ведь, тоже не случайно назвал.
– Вы родители, верно?
– Да.
– Ваши дети в стабильно тяжелом состоянии. Вы должны понимать, что они недоношенные, поэтому организм не до конца сформирован. У них пока закрытые кувезы, так как самостоятельно они не могут сохранять тепло и дышать.
– Они не дышат? – почему-то хватаюсь именно за это, и воспаленное воображение уже рисует ужасное будущее нашим детям.
– Это все нормализуется.
– А что с глазами? – Юра озвучивает вопрос, который и меня волнует. – Они…? – он даже вслух боится это произнести. А я боюсь услышать.
– Дело в том, что у ваших торопыжек не до конца сформировано зрение. Мы воспроизводим для них условия, как в утробе матери. Зрение тоже восстановится.
А если нет? А если не восстановится? Но мне даже вслух страшно это озвучить.
– Вы должны понимать, организм деток – это непредсказуемая вещь. Да, мы все контролируем и боремся за каждого малыша, но иногда бывает неизбежное.
– Что мы можем для них сделать? Какие-то лекарства, не знаю… – интересуется Юра.
– Если что-то понадобиться дополнительно, мы сообщим. Пока нужно время, все необходимое у нас есть. По поводу молока.
– Пока нет, – я виновато пожимаю плечами.
– Как появится, сцеживайте и приносите нам. Это надо будет делать каждые три часа. Пока они самостоятельно глотать не могут, мы будем кормить их через зонд.
