На католическое Рождество их группа вновь играла в “Глотке”. Николай Владимирович пропадал на репетициях, и мы виделись редко. Только в школе, на уроках литературы. Когда наши глаза встречались, я читала в них то безграничное спокойствие, то лёгкую грусть, и в последнем случае гадала, что с ним? Степень его закрытости так и оставалась для меня запредельной, в то время как я бесхитростно рассказала ему о себе всё, всю свою жизнь суть ли не с момента рождения. А он? Парочка откровений не считалась. Хотя мне, безусловно, были приятны его слова. И я жалела, что выбросила ту записку.
По случаю концерта я надела кожаное мини-платье с чёрной джинсовой курткой и заплела волосы в объёмную косу. Николай Владимирович ограничился простой чёрной водолазкой и привычными узкими брюками. Но я знала, что на сцене он вновь переоденется во что-нибудь безумное, станет частью ритуала. Мы втроём ехали в такси, моя ладонь покоилась в его руке, и от этого я чувствовала себя защищённой.
— А ведь мы с тобой познакомились именно в Рождество, — Данила, сидевший на переднем сидении, повернулся к нам.
— Я помню. Хороший тогда бы вечер.
— Ага. Я, пьяный в ноль, чудовищный мороз под тридцать, лавка у запасного выхода рынка. Романтика.
— Всё равно хороший.
— Ты стал каким-то размякшим, — недовольно протянул Данила, — Надеюсь, на сцене ты вновь обретёшь самого себя. Признаться, ты мне больше нравишься театральным и обезумевшим.
— Мне надоела вся эта театральность, — пожал плечами учитель.
— А я только втянулся в твои дионисийские ритуалы. Первые репетиции мне нравились не в пример больше, чем последние, вялые и неживые. Я уже почти был согласен примерить юбку.
— Не иронизируй.
Данила отвернулся, и в салоне автомобиля воцарилась молчание. Он ёрзал на сидении, словно порывался что-то сказать. Барабанил пальцами по стеклу, доставал водителя идиотскими вопросами. Но при этом он был абсолютно трезв. Николай Владимирович закрыл глаза, и по его размеренному дыханию можно было угадать, что он не волнуется о предстоящем выступлении. Я поцеловала его в щёку слегка робкими губами.
— Украду у тебя Николая на минутку, — Данила отозвал его в сторону, едва мы вышли из такси. Он достал сигареты и долго мял в руках пачку. Николай Владимирович спокойно ожидал, что он скажет. Я немного потопталась на месте и направилась к клубу.
Они догнали меня на входе. Лицо Николая Владимировича было слегка потерянным, глаза потемнели ещё больше. Рассеянно улыбнувшись мне, он скрылся за неприметной дверью, ведущей за сцену. Я прошла к барной стойке и заказала колу. Весёлый бармен с разноцветной мишурой на шее поставил передо мною запотевший стакан, предложил добавить виски “за счёт заведения”, но я отказалась. Народу было совсем не много, играл какой-то медитативный транс. Я слегка загрустила от того, что сижу тут в одиночестве. Тамара укатила с матерью в Париж, не дожидаясь четвертных оценок, Гром, как всегда, работал. Ну, а больше друзей у меня не наблюдалось.
Мало-помалу, крошечный зал заполнился настолько, что кондиционер не справлялся с нарастающей духотой. Лёд в моём стакане давно растаял. Пропустив пару неинтересных групп, я всё же слезла с табурета и подошла к сцене.
Он вышел на сцену босой, как и в прошлый раз. Музыканты — Саша, Данила и Олег — расселись за свои инструменты. На Николае Владимировиче был длинный чёрный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Руки, испачканные сажей, крепко держали микрофон, до побелевших костяшек. Яркий свет, падающий на его трагически-чёрную фигуру, исчез, погрузив сцену в полумрак. Красный луч, как обезумевший, метался по музыкантам, рассекая чёрный цвет их одеяний яркостью алого. Они долго переговаривались между собой, словно не могли договориться, что играть. Николай Владимирович что-то резко отвечал Даниле, тот хмуро смотрел на него, вращая в руках барабанные палочки. Его нервозность передавалась мне, и я кусала губы изнутри, чувствуя привкус крови. Наконец, Данила махнул рукой и начал задавать ритм. Саша ударил по струнам. Сегодня музыка больше напоминала грохот камней, падающих с большой высоты, сменяясь почти трансовыми вставками, и зал, разогретый предыдущими группами, оцепенел, поддаваясь этим тягучим ритмам, похожим на восточные. Начав петь, учитель откинул капюшон. Сегодня он пел на русском, повышая голос с каждым куплетом, срываясь на крик:
Дьявол за спиной
Дьявол в животе
Не делись со мной
Всё оставь себе.
В этих строчках скрывалась почти что мука, и моё сердце замирало с каждым взлётом его голоса. Данила вторил ему, агрессивно лупя по барабанам. Свет изредка освещал лица присутствующих, и именно в этот момент он вглядывался в зал своим тяжёлым, как тысяча тех самых падающих камней, взглядом.
Но я упустила момент, когда его взгляд с тяжёлого сменился на больной.
