После её слов атмосфера немного разрядилась. Я сделала глоток и впрямь приторно-сладкого портвейна. Она выпила подряд две стопки “Хортицы”, даже не поморщившись. Я заметила, какими глазами на неё смотрел Саша — единственный, кто не знал, кто она такая и что её связывает с присутствующими.
— Ну всё, ребятки, нежеланная гостья сейчас растворится в ночи, словно её и не было, — она вышла из-за стола, жестом остановила поднявшегося вслед за ней Данилу, — Нет-нет, провожать не надо. Всем
Au revoir ("До свидания"), зайчики и кошечка, — она тонко улыбнулась мне, махнув рукой. Я промолчала.
— И что это вообще было? — несколько обалдело спросил Саша, когда за Ритой захлопнулась входная дверь.
— Femme fatale ("Роковая женщина"), — пробормотал Николай Владимирович.
— Чумовая баба, — выдохнул Олег, — Ничуть не изменилась, всё такая же замороченная манера речи и бешеный взгляд. Да она тебя глазами уничтожала, — обратился он к учителю, — Будешь полным психом, если ещё раз с ней встретишься.
— Зачем мне с ней встречаться? — пожал он плечами, — Душевная некрофилия это не моё.
— Вот и славно, тогда давайте пить по-нормальному, — Олег довольно потёр руки, — Хочу нажраться так, чтобы утром огуречный рассол казался живой водой. Задолбала семейная жизнь.
Началась обычная пьянка. Ну, может, чуть культурнее, чем обычная. Всё-таки портвейн был португальский, водка “Хортица”, а музыка — какой-то зарубежный хард-рок, поставленный Данилой. Когда парни собрались курить на балкон, Николай Владимирович уцепил Данилу за рукав, и они направились на кухню. Конечно, я не могла не воспользоваться шансом подслушать их разговор. Бросив вороватый взгляд на балкон, я сделала музыку чуть тише и прокралась в коридор.
— Зачем ты позвал Риту? Ладно, она была на концерте, о чём ты сообщил мне прямо, сука, перед выступлением, но сюда-то её зачем нужно было приглашать?
— Знаешь, Николай, — судя по звукам, Данила закурил, — В мире много безумных людей, гораздо больше, чем нормальных. И им охеренно хорошо в своём безумии. Об этом ещё Марк Твен говорил, ты, как литератор, должен знать. Я, ты, Рита, пацаны — все мы по-своему безумны, все мы на чём-то глубоко повёрнуты. Я на выпивке, ты на Рите и своих взглядах, Рита… ну, тут просто клиника. Мы в нём замкнуты, мы получаем от него кайф. А эта девочка, Лали, она нормальная. Понимаешь ты это или нет? Пока нормальная. Пока не прибьётся к чьему-нибудь безумию.
— А, так дело в Лали, а не в том, что тебе нравится меня провоцировать? Не в том, что тебе вдруг понравилось безумие моей музыки и моих перформансов и ты хочешь с помощью светлого образа Риты его усилить?
— Дурак, что ли? — но голос его звучал неуверенно.
— А не ты ли мне говорил, что пора жить настоящим, не ты ли обличал ханжескую мораль?
— Чувак, да я пьяный был! Нашёл, когда меня слушать.
— Ты и сейчас не образчик трезвости.
— Короче, не дури. Ты по-прежнему любишь Ритку, а она любит тебя, это же видно.
— И как это я раньше не разглядел в тебе крошечный зародыш бабы Ванги? Что же ты ей предложение делал шесть лет назад, если знал, кого она любит?
— Да там глупо получилось. У меня тогда накрылась выставка, Ритка только вернулась из Амстердама, после почти годового отсутствия. Обоим было хреново на душе, оба чувствовали себя одинокими и никчёмными. Встретились как старые знакомые, за жизнь перетёрли, выпили. Проснулись вместе. Начали общаться, обнаружили много общего, забыли старые обиды. С ней я получал тот адреналин, необходимый для вдохновения, ну ты и сам знаешь, какая она невероятная. Девушка-порох. Решение пожениться было прагматичным и с моей, и с её стороны. Но в один далеко не прекрасный день она закатила истерику, не помню, по какому поводу, обматерила меня, почём зря, швырнула в меня вазой. Я еле уклонился! В мозгу что-то перемкнуло, я подошёл и отвесил ей пощёчину. А Рита из тех женщин, которые рукоприкладства не прощают. Я страдал, унижался, обивал её порог, но она, чёртова девка, укатила в свою Европу, а потом осела в Москве. Решился позвонить ей только год назад, тогда и узнал, что каждую зиму она тусуется здесь.
— Неистовая слёзовыжималка, а не история. Не ты профессию ты выбрал, тебе бы в драматурги податься. Ещё, кстати, не поздно.
— Хорош ёрничать.
Скрипнула дверь балкона, и я двумя гигантскими прыжками метнулась к дивану, чинно усевшись и заняв руки мобильником. Буквы на экране плясали. Мне было так больно, что хотелось стереть себя с лица земли. Я с силой сжала виски. Вернувшийся Николай Владимирович сел рядом со мной, отводя мои пальцы от висков, целуя в лоб. Его руки пахли табаком.
В одиннадцать я сказала, что мне пора. Парни уже разошлись. Он начал уговаривать меня побыть с ним ещё, но я была непреклонна. С меня довольно, видеть его потерянный взгляд было выше моих сил. Но затем он выпалил с каким-то отчаянием:
— Пожалуйста, останься сегодня со мной. Мне это очень нужно, — в его глазах промелькнула боль, и я сдалась.
— Хорошо.
