— Ладно, — она рассмеялась, — Если только на две.
Они долго размещали инструменты в нанятый “пазик”. Рита меланхолично курила, стоя поодаль, красиво, как-то по-киношному затягиваясь тонкой сигаретой. Наконец мы забрались в бензиновое нутро автобуса, и он, подпрыгивая на каждой выбоине, повёз нас в синие сумерки.
— Эффект карцера твоя прихожая сохранила, — резюмировала Рита, небрежно сбрасывая свою лохматую шубу в подставленные руки Данилы, — Ещё этот тюремный зелёный цвет… Вертухаев с собаками по периметру не хватает.
— Я сам себе вертухай, — усмехнулся Николай Владимирович, — И быть стервой тебе не идёт.
Она фыркнула. Прошла в комнату, нарочито громко стуча острыми шпильками. Бедные соседи снизу. Я стянула шарф. Больше всего мне хотелось очутиться дома. Слишком невыносима была её нездешняя, совершенно инопланетная красота, безукоризненно стильный образ. Я понимала, что мне такой никогда не стать.
— Ну, ты чего? — Николай Владимирович взял мои руки в свои, когда мы остались одни в прихожей, — Рита скоро уйдёт. Данила просто провоцирует меня, играя на давно угасших чувствах. Ему всегда это нравилось, творческая личность, чёрт бы его побрал. Вот только он не учёл, что всё перегорело. Я понял это там, на сцене. Остались ярость и злость, но я переплавил их в эмоции, оставленные в каждом из тех, кто сегодня слушал нас. Теперь внутри — пустота. Я даже на Данилу не злюсь. Пожалуйста, посмотри на меня, — он приподнял меня за подбородок. Но я не смогла посмотреть ему в глаза, отведя взгляд. Кому вы врёте, Николай Владимирович? Я, может, и не разбираюсь в жизни, но отличить боль от злости в чужих глазах я в состоянии. Он вздохнул, вновь взял меня за руку и потянул в комнату. Там уже все расселись, а Данила разливал вино по стаканам. На столе был лишь алкоголь и неловко порезанные куски колбасного сыра вперемешку с хлебом. С едой никто из ребят никогда не заморачивался, главное, чтобы была выпивка. Для Николая Владимировича, кажется, сегодня тоже выпивка была в приоритете.
— Португальский портвейн, — торжественно объявил Данила, нежно прижимаясь щекой к бутылке, — Лучше, чем наше дрянное красное. Правда, Рита?
Она не ответила. Данила налил ей половину стакана. Строгим голосом Рита попросила его долить до краёв. Мы чокнулись, но звон стаканов получился не праздничным, а траурным. Всем явно было не комфортно от её присутствия. Ребята то и дело бросали на Данилу убийственные взгляды, но он делал вид, что ничего не замечал. Зато замечала Рита,
— Под вашими взглядами я начинаю чувствовать себя рептилией из азиатских фильмов. Словно вы боитесь одного неосторожного движения моего хвоста, которое разнесёт здесь всё вокруг на обломки, — она покачивала в руке стакан, портвейн из которого грозился вылиться на стол, — Tout va bien ("Всё хорошо"), кисуни, я скоро покину вашу тёплую компанию.
— Нечистая сила должна удаляться с рассветом, — хохотнул Данила.
— Нечистая сила никому ничего не должна, — парировала Рита, — Я же хочу сказать пару слов, — она встала с места, и все разом посмотрели на неё.
Николай Владимирович тоже поднял голову. Их взгляды встретились, и Рита ему подмигнула. По-доброму, без всяких двойных смыслов. Я хоть и страдала от душевной боли, но ясность мыслей сохранила. Он спокойно кивнул, рассеянно подняв свой стакан с портвейном. Видимо, отныне его трезвость слегка пошатнулась.
- Рождество я, наученная бабушкой-католичкой, всегда отмечала по устоявшимся традициям, — начала Рита. Из её голоса исчезли надменность и насмешливые нотки, сменившись серьёзностью и глубиной, — Но сегодня из всех атрибутов Рождества у нас только святой Николай. Поэтому я буду обращаться к нему, — она слегка развернулась так, чтобы они оба смотрели друг на друга, — Твоя музыка восхитительна. Я терпеть не могу русское рок-нытьё, а в твоём творчестве ничего подобного не наблюдается, может быть поэтому люди, уставшие от заунывных напевов, так живо реагируют на жгучий надрыв этих, пусть и чужих песен, на бесконечную красоту твоего голоса. Тембрально ты можешь рисовать не хуже, чем кистями и мастихином. Эта музыка — зеркало твоей души. Ты пришёл в мир пассионарием, так не зарывай же свой потенциал в землю, это единственное, что я могу от тебя потребовать. Не попросить, а именно потребовать. Художником ты не стал назло мне, так стань музыкантом ради других, тех, кто испытывает катарсис от твоих, почти языческих плясок и песнопений. Пройдёт несколько лет, и твоя группа обязательно станет знаменитой. Не забудь тогда прислать мне почтой ваш диск на старый, хорошо тебе знакомый адрес. И последнее, святой Николай, — в её голос вернулась насмешка, — Единственным, кто не смог сбросить свой крест, был Иисус. Все остальные кресты легко снимаются, стоит только этого захотеть. А теперь можно выпить, — Рита залпом опрокинула свой стакан и тут же скривилась, — Отвратительно сладкое пойло, я такое не уважаю. С вашего позволения, я налью себе водочки.
