Нескладная. Для женщины. Сухопара. Резковата. Прямая шея. Слишком широкие плечи. И сильные руки с очерченными мышцами, что по местным меркам вовсе не приемлемо. Грудь отсутствует, но она не пытается скрыть этот недостаток, восполняя пустоту за корсажем ватными подкладками. Скорее уж выпячивает его, надев платье с довольно откровенным вырезом.
Некрасивая. Для женщины. Вытянутое лицо с плоскими скулами. Нос длинный. Рот большой.
Но что-то в ней есть.
– Сержант.
– Это не имя. – Девушка не уходила.
Глаза у нее темно-карие, вызывающе узкие, вздернутые к вискам.
…в дворцовом саду росла дикая вишня. Вызревала поздно, собирая скворцов со всей округи. И ягоды у нее были точь-в-точь такого же цвета. На вкус – сладко-горькие, терпкие.
– Какая разница? – Сержант отвернулся, чтобы увидеть бесславное отступление рыцарей. Бык сохранил свое достоинство.
– Никакой, – согласилась Меррон.
Платье красное. Какая дебютантка наденет на зимний бал красное платье? И столь откровенно подчеркивающее недостатки фигуры? Та, которой отчаянно не хочется выходить замуж.
Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Еще не понимает, что внешность – это лишь одно из условий сделки. И как бы она ни старалась, избежать свадьбы не выйдет.
– От кого прячешься?
– От тети. – Меррон почесала веером спину. – Извините, но жутко неудобно… А вы тоже считаете, что девушке неприлично надевать красное? А женщине – иметь мозги?
– Сколько тебе лет?
– Двадцать!
И поэтому считает себя взрослой, опытной и умудренной жизнью. Тетушка же слишком любит племянницу, если до сих пор не сбыла с рук. Наверняка возится, увещевает, терпит стоически глупые выходки вроде этого платья.
– Мозги есть у всех, – сказал Сержант. – Вот только пользуются ими немногие.
Надулась. Уставилась, не зная, о чем еще говорить. Уйти гордость не позволяет…
– Вы… против равноправия?
– Кого и с кем?
– Всех. Со всеми. Люди рождаются одинаковыми. И значит, они равны! Имеют одинаковые права!
Сколько эмоций. И румянец вспыхивает во всю щеку.
– Какие, например?
– Всякие. – Меррон сунула кончик веера в рот. – Право на свободу. И право на власть…
В висках заломило. Ну уж нет, этот разговор пора прекращать, но девушка была рада поделиться мудрыми мыслями.
– …право жить так, как хочется!
– Кому?
– Каждому свободному гражданину!
– Девочка… – Сержант позволил себе наклониться и обнять ее. Тощая. Ребристая. И довольно-таки сильная. Вырывается молча и уперто. – Мне вот, свободному гражданину, хочется взять тебя и отнести на конюшню. Задрать тебе юбку и…
– Вы не посмеете…
– …выпороть. Хорошо помогает от всякой дури. Хотя не исключаю, что другим свободным гражданам может захотеться чего другого… ты уже взрослая, понимаешь. А есть еще третьи, которые охотно выдерут из твоих ушей серьги. И четвертые, им просто нравится убивать… пятые… ты себе не представляешь, сколько всяких разных желаний появляется у людей, когда они думают, что свободны от всего. Чести. Совести. Закона. Абсолютная свобода – страшная вещь.
Сержант все-таки выпустил ее, только придержал, чтобы не упала.
– Вы… вы не понимаете! – Отступать Меррон не собиралась. И глаза сверкают гневно. Почти красивая стала. – Есть высшая справедливость!
– Где?
– Благо для всех! Люди вместе решают, как им быть! И…
– И всегда найдется кто-то, кем пожертвуют. Не бывает блага для всех, Меррон. Для большинства – еще возможно. Но не для всех.
– То есть свободы выбора нет?
– Есть. В определенных рамках. Ты можешь выйти замуж. А можешь остаться старой девой и разводить кошек.
Не отшатнулась, не зашипела возмущенно, но взяла за руку и сказала:
– Идем.
– Куда?
– На конюшню… или еще куда-нибудь.
Более чем откровенное предложение, от которого в кои-то веки не хотелось отказываться. Грудь у Меррон имелась, очень чувствительная, с темными крупными сосками. И впалый смуглый живот, который нервно вздрагивал от каждого прикосновения.
А вот о маленьком нюансе затянувшегося девичества могла бы и предупредить.
С другой стороны, почему бы и не жениться… хуже не будет.
Наша светлость все-таки с предубеждением относится к людям, которые разглядывают ее столь откровенно. Ощущение, что просто облизывают взглядом.
– Ваша светлость выглядят неимоверно очаровательно. – У толстяка, обвешанного золотыми цепочками, как елка гирляндами, потные руки и влажные губы. Перчатка и та промокает. – Ваш стиль одежды… многое открыл.
– Ваша светлость, – верноподданнический взгляд устремлен на Кайя, – не соблаговолите ли вы уделить мне толику вашего драгоценного времени?
– Внимательно вас слушаю.
– Но…
Он готов говорить, однако присутствие нашей светлости считает излишним. Государственные дела не для женских ушей, а судя по выражению лица, дело было из наиважнейших.
– Говорите. – Кайя не в настроении играть в тайны. Их светлость тоже не любят сальных взглядов. – Или не говорите. Ваше дело.
– Это касается вашего…
– Кузена?
