Почему-то очень явно вспомнилась рука, обхватившая шею. Узнав о письмах, тан просто довершит начатое и будет всецело прав.
– Не надо ничего говорить. Пожалуйста.
– Хорошо. – Леди Изольда поставила широкий небрежный росчерк. – И не бойся Гийома. Сюда он вряд ли вернется. А если вернется, то… подземелья у замка глубокие.
О да. Найдется там место и для Тиссы.
Ох, не была я уверена в том, что молчание – верный выбор.
А сказать…
Урфин взбеленится. Точно взбеленится, жертва самолюбия. В лучшем случае гадостей наговорит. В худшем… о худшем лучше и не думать. Нет, ударить Тиссу он не ударит, но вот договор разорвать вполне способен. Причина ненавидеть Гийома у него, тут сомнений нет, веская. Но ведь эти двое сами сцепились, без посторонней, так сказать, помощи. И девчонку в свои разборки втянули.
– Гийом тебя не любил. – Возможно, то, что я скажу, жестоко, но Тиссе следует знать правду, сугубо для профилактики рецидивов влюбленности. – Никогда. Ни секунды. Подозреваю, что он любит лишь себя самого. А на тебя обратил внимание, поскольку это сделал Урфин. Соблазнить невесту врага – это старый мужской способ нагадить ближнему своему.
Вот только вряд ли Гийом учел непробиваемую порядочность Тиссы. Небось надеялся на быструю победу. И письма, подозреваю, были щедро пересыпаны признаниями в любви да обещаниями чудесного будущего на двоих. Положа руку на сердце мне бы в ее возрасте этого хватило.
Может, зря я ругаю здешнее воспитание?
– И тебе следовало бы сразу рассказать о письмах…
– Да, ваша светлость.
Бестолковое сожаление: не знаю ни одной девицы, которая бы донесла на тайного поклонника, тем более если душа желает высоких материй, а поклонник более чем симпатичен.
Сволочь только… но это вообще с поклонниками частенько происходит.
– Я надеюсь, если подобное повторится…
…не приведи Ушедший…
– …то ты поступишь правильно.
…или хотя бы отвечать не станешь… а улики – в камин. Он все проглотит.
– Да, ваша светлость.
Опять не складывается беседа.
– Изольда. Или леди Изольда, если тебе воспитание иначе не позволяет.
А Гийом-то небось взбесился, когда юная дева нагло проигнорировала расставленные силки, отмазавшись наличием жениха в перспективе. И не это ли стало поводом для новых разборок?
– Тисса, я не считаю тебя виноватой в чем-то. Нечестной. Или плохой. Ты сделала глупость, но не самую страшную…
…очень на это надеюсь.
– …и сейчас тебя мучит совесть. Это тоже нормально. Но будь разумной девушкой…
…интересно, существуют ли такие?
– …и не позволяй тому, чего нельзя изменить, ломать себе жизнь. Лучше исправлять то, что исправить можно.
Эх, с какой это напасти я столь стремительно поумнела? Не хватает для полноты образа подагры и такого противного старческого скрежета в голосе, который прорезается при регулярном чтении нотаций и выдаче премудрых советов.
Пора прекращать.
– Как исправить? – В голосе Тиссы полнейшая безысходность.
Мир ужасен. Жизнь окончена. И все прожитые годы твердят о том, что нынешняя ситуация выхода не имеет. Разве что в петлю. До чего знакомо…
– Для начала – позавтракать. Потом нанесем визит их сиятельству…
…уже подозреваю, как они обрадуются, представ пред очами невесты в крайне негероическом обличье…
– …торжественно вручим бумаги…
Вздох. Совесть, она такая. Пока привыкнешь – намучаешься.
– …потом займемся финансами и делами государственной важности.
Это беднягу совсем не вдохновило. Ничего, пусть привыкает, подозреваю, что дружить нам придется семьями. И лучше бы дружба была искренней.
Мюррей появился в полдень.
Пришел один, переправившись на какой-то очень уж ненадежной с виду лодчонке, которую бросил на берегу. И доспех не надел.
Он стал старше и почему-то ниже – теперь едва доставал до подбородка.
Тоньше.
Слабее. Кайя держит эту мысль на коротком поводке и душит желание выяснить, насколько слабее.
Кайя старается.
А привычка к пестрым нарядам осталась.
Щеголеватые сапоги ярко-алого цвета с тупыми носами и массивными пряжками. Шаровары, расшитые серебряной нитью. Куртка с бахромой по рукавам. Соболиная шапка с длинным хвостом, который сливается по цвету с собственными волосами Эдварда. По-прежнему не стрижется, заплетая косу. И атласная лента с бантом не выглядит смешно.
На лицо все равно придется смотреть. И Кайя решается.
Прежнее. Сухое, словно вырезанное из кости. Смуглая выдубленная кожа с росписью мураны. Нос изящный, несмотря на старый перелом. Левый глаз из-за шрама застыл в вечном прищуре, а все так же ярок. И насмешка прежняя.
Неуклюжая попытка обняться. Обоим равно неловко. И неприятно. Он – чужак. Территория ничья, но все равно – чужак.
– Конечно. – Кайя отвечает и вслух тоже.
Он еще не привык, что разговаривать можно без слов.
