И казаки бросились за мальчиками.
— Стой, стой! Держи, держи их!
Но наших ребят не так-то легко было поймать. На одной из улиц снова грянул из-за угла выстрел. С Филькиной головы слетела пробитая пулей шапка.
Филька пришел в ярость. Обернувшись к гнавшимся за ним врагам, он поднял винтовку, прицелился и спустил курок.
— Ба-бах! — пронесся по улице выстрел, но Филька .промазал. Тем не менее враги остановились. В это время на выстрелы примчались конные большевики. Увидав своих, Филька указал пальцем на преследовавших его врагов, но те бросились через плетни и исчезли в чужих дворах.
— Глядите, да это-ж Филька,— сказал один из всадников, хорошо знавший и Фильку, и его отца.—Чего они за тобой гнались?
— Да мы у них винтовки из под носа украли, вот они и гнались, чорт бы их взял.
Поднимая простреленную шапку, Филька плюнул:
— Тьфу вам, кадетские морды!
Присоединившись к своим, друзья добрались до Протоки, где красная конница во главе с Ковтюхом ждала нагонявшего их врага.
По пути отступления количество беженцев все увеличивалось и увеличивалось.
Беспрерывной вереницей тянулись сотни фур с семьями отступающих большевиков, которых со всех сторон теснили казаки и белоофицерские отряды.
Кольцо врагов становилось все плотнее и плотнее. Единственный путь для отступления оставался на Новороссийск.
По мере того, как враги получали все больше и больше подкрепления — и боевыми припасами, и снаряжением, и фуражем,—положение большевиков становилось отчаянней: артиллерийские снаряды и другие боевые припасы таяли с каждым днем. Приходилось беречь буквально каждый патрон. Чуть ли не на третий день отступления Ковтюху у станицы Троицкой пришлось отбиваться от наседающего врага одними штыками.
Надо было видеть, как отчаянно дрались большевики. Надо было видеть этих железных, непоколебимых людей, бросавшихся со штыком на-перевес в гущу хорошо вооруженного и многочисленного противника. Надо было видеть, как, окруженный несколькими конными казаками, красный боец, истекавший кровью, бросался от одного врага к другому, нанося страшные удары прикладом ружья. Надо было видеть, как красный пехотинец сбрасывал с седла своего врага и овладевал его лошадью. Надо было видеть, как стойко умирали большевики под своим красным знаменем, чтобы понять, как крепко верили они в правоту своего дела.
Для Васьки, Павлушки и Фильки наступили тяжелые дни.
Но мальчики не унывали. Общая обстановка военных действий захватывала их. Усидеть в обозе было им не под силу. Они рвались туда, где их отцы ожесточенно дрались с врагами.
Слезы матерей и грозные оклики отцов, прогонявших их с передовых позиций, повторялись все реже и реже. Наши юные герои-большевики как-то незаметно стали неизбежными участниками и крупных сражений, и мелких перестрелок. Правда, в самых страшных кровопролитных рукопашных боях они не участвовали.
— А что, ребята,— говорил товарищам Филька,—а вдруг в рукопашную придется?
— Так что-ж?
-- Пойдем?
Васька задумчиво глядел в даль, как бы видя уже перед собой надвигающиеся колонны врагов, и хмуро отвечал:
— Куда-ж нам... Сшибет. Разве с большим в одиночку справишься?
— Заколют сволочи,— добавлял Павлушка,— а вот насчет перестрелки — это еще кто кого. Бабушка на-двое сказала.
К станции „Тоннельная" стягивались со всех сторон отряды большевиков. Благодаря тому, что Ковтюх со своими бойцами сдерживал наступающих врагов, удалось пробиться к Тоннельной и отрядам с Таманского полуострова. Этим отрядом, вышедшим, главным образом, из города Темрюка, командовал товарищ Сафонов.
Над Тоннельной спустилась ночь.
Обозы беженцев сбились в кучу. Каждый около-своей фуры, которая теперь служила единственным убежищем, поджидал отца, мужа или брата.
— Товарищ, Гришку моего не видал?—спрашивала какая-нибудь женщина пробегавшего мимо фуры бойца.
— Там, в окопе,— и опрашиваемый указывал рукой по направлению к горе, вырисовывавшейся черным силуэтом на ночном южном синем небе.
— А что белые близко?
— Чего там близко. Совсем на голову наседают. Не слышешь, что-ли, как палят?
— А ты сам давно из окопа?
— Сейчас там был. Опять туда.
— Ой, боже мой, боже мой!—причитывала другая.— Моего-то Андрея ранили. Плечо насквозь пулей пробили. Крови-то, крови одной сколько! Что я теперь с ним делать буду? Товарищи, голубчики, куда же я теперь с ним денусь? Хоть бы фельдшера где найти.
— Слышь как палят, Алексевна, а? Ой, не удержатся наши. Порубят нас белые на кусочки.
— Чего воешь? Чего разголосилась, типун тебе на язык!
— Ой, сыночек, не ходи туда, убьют — голосила тут же пожилая женщина, хватаясь руками за сына, рвущегося в бой.
— Да ну, мамаша, бросьте. Как же я тут сидеть буду? Товарищи сражаются, а я под фуру полезу, что-ли?
— Да ведь убьют!
— Эх! — махал руками юноша и, вырываясь из цепких материнских рук, бежал вперед, сзывая товарищей.
— Завели, продали! —бурчал какой-нибудь, неизвестно откуда приставший к отряду, подозрительный тип, быстро оглядывавший фуры в поисках чем-нибудь поживиться.
— Куда ты, товарищ? Чего тебе тут надо? Кто такой?
— А тебе что?
