— Ну что-ж, приду. Я еще и сам на многие книжки слабоват, настоящего понятия о многом еще не имею, ну, да уж доучимся как-нибудь. Председатель-то тут?
— Да, у себя.
— Занята?
— Нет, кажись, одна.
Васька вошел в кабинет предсельсовета.
— Вот что, мамка, денег бы нам для Ленинского уголка.
Анна строго посмотрела на сына.
— Слушай, Васька, дома я тебе мамка, а здесь председатель. Тут, голубчик, никакого родства не полагается.
Васька почесал затылок.
— Ну, ладно, так вот насчет денег бы.
— Сейчас пет. Весенняя пахота начинается, инвентарь чинить надо, общественную кузницу ставить надо.
— Так что-ж? А наш уголок игрушка что ли?
- Никто этого не говорит. Идите всей ячейкой на ремонт кузницы, там дела-то пустяк —на один субботник всем вам хватит —вот и заработаете себе на уголок. А то вам все подай, да подай.
— Ну что-ж, мы пойдем. А сколько заплатишь?
— А сколько вам на уголок нужно?
— Да рублей восемь.
— Ну вот и получите. Согласны?
— Да я-то согласен, не знаю как ребята.
— Так иди и поговори с ними.
— А затем вам что: беспорядок у тебя здесь, мать, наблюдается. В школе забор повалился, с соседнего двора свиньи ходят, школьные грядки порыли. Разве это дело?
— Да я-ж велела починить забор.
— Мало велеть. Надо самой пойти проверить.
— Ну, ты меня не учи.
Васька лукаво улыбнулся.
— Как это не учи? Это я тебе дома сын, а здесь секретарь комсомола. А потом с учителями политику неправильную ведешь. Что на учительском съезде Луначарский говорил, читала?
— Читала.
— Ну так вот. Мы в субботу твой доклад на ячейковом собрании ставим - о работе сельсовета. Будешь доклад делать?
— В субботу? Ну ладно, в субботу могу.
— Ну так смотри не забудь. Прощай.
Васька вышел.
Анна позвонила. Вошел секретарь сельсовета.
— Распорядись-ка, товарищ Мартынов, чтобы немедленно в школе забор исправили. Что мне нм десять раз напоминать? Комсомольцы уж на сельсовет пальцем тычут. Неловко.
Зал окружного съезда РЛКСМ гудел сотнями молодых голосов.
На сцене, убранной портретами вождей, среди которых центральное место занимал большой, во весь рост, портрет Владимира Ильича, стоял длинный, покрытый красным ковром, стол. Сбоку высокая кафедра, украшенная серпом и молотом.
Бодрая, говорливая молодежь входила и выходила из залы.
Коридоры и лестница, залитые ярким электрическим светом, утопали в клубах табачного дыма.
Комсомолия чадила во всю.
— Фу, аж дышать нечем, ворчала маленькая комсомолка Волошина,— да бросьте вы, товарищи, курить. Смотрите — потолка за дымом не видно.
— Не ворчи, Дашка,— сказал стоявший с ней рядом Васька.— Есть у нашей комсомолии такая болезнь: выкурить в день полсотни папирос, а под вечер проповедывать пионерам о вреде табака. Ну, да ничего. Пионеры нас сменят, тогда комсомол некурящий будет. А покуда терпи, плавай в нашем тумане и не ворчи. Понятно?
— Понятно-то понятно, да дышать уже нечем.
— А куда Павлушка девался?
— Да кто его знает, только что тут был. Да вон он стоит с кем-то.
— Где?
— Да вон, в углу, под плакатом.
— Да где? Не вижу я.
— Фу, ослеп ты что ли? Да вон, видишь, парень в красноармейской шинели, с буденовкой на голове. Ну вот с ним Павлушка и разговаривает.
Павлушка в это время тоже стал крутить во все стороны головой, кого-то отыскивая. Увидев Дашку и Ваську, он схватил за руку своего собеседника и потащил его к ним.
Молодой, стройный парень в новенькой шинели с огромной красной звездой на буденовке и с орденом Красного Знамени на груди шел, улыбаясь. Белые зубы, смуглое лицо и веселые карие глаза делали его удивительно красивым.
Шага за три он протянул вперед руки и весело, смеясь, крикнул:
— Васька, чорт, сатана, да неужели не узнаешь?
— Ганька! — бросился к нему Васька,—да ты ли это? Ганька, голубчик, идол ты мой полосатый, анафема ты моя ненаглядная!
Товарищи крепко обнялись.
Дашка взяла под козырек и отрапортовала.
— Имею честь представиться, не могу ли вам понравиться? Хотя вы меня и не узнаете, но рубашки я вам когда-то стирала.
Ганька с удивлением посмотрел на девушку.
— Э, память-то у вас какая, товарищ красноармеец. А как друг-то ваш Алеша в больнице лежал, а вы у Васьки жили, а со мной, с девченкой, играть не хотели, запамятовали?
— Да неужели это ты, Даша?
— Как видите, она самая. Ну чего же смотрите? Ваську целовать можно, а я что же, хуже Васьки?
Ганька крепко пожал ей руку, а потом, заломив на затылок свою буденовку, обнял ее и расцеловал.
— Эх, и времени-то сколько утекло, ребятки!
Усевшись в уголку, молодежь отдалась воспоминаниям детства. Наперебой вспоминали каждую мелочь.
— Эх, Ганька, не было тогда тебя в нашей станице, как Дашка ночью к деду Мироненко на огород пробиралась предупредить наших большевиков, что их выследили казаки. Молодец была девченка.
— Да я и сейчас молодец, —смеялась Дашка,— хотите любого из вас на лопатки положу?
— Ой ли? —посмотрел на нее Ганька.
— Приезжай к нам в станицу, поборемся.
— Да вот, еду в Темрюк, станицы не миновать. Я не знал, что вас здесь встречу, для того и думал в станицу к вам нагрянуть, чтобы повидаться с вами.
— А теперь что же, уж не заедешь?
